Шолохов, Россия и национал-большевизм
Сегодня величайшему русскому писателю XX века исполнилось бы 120 лет.
Имя Михаила Шолохова трудно поместить в одну из привычных ячеек: не белый и не красный, не либерал и не государственник в привычном смысле, не диссидент, но и не слепой служитель режима. Тем не менее, его творчество и личная позиция позволяют говорить о нём как о литературном выразителе национал-большевизма — не теоретическом, как у Николая Устрялова или Исайи Лежнева, но органическом, почвенном, трагическом.
Национал-большевизм — это попытка соединить несоединимое: имперскую, историческую Россию и революционный советский строй. Это вера в то, что Россия не умерла в 1917-м, а переродилась в красной оболочке, пусть жестокой, но способной к обновлению. Устрялов говорил, что большевики — это «новые варяги», пришедшие к народу, чтобы спасти распадающееся тело империи. Лежнев писал, что революция страшна, но очистительна, и что за ней должен прийти русский ренессанс. Шолохов это не говорил — он это писал, он это проживал в языке, образах, характерах, которые невозможно спутать ни с пролеткультом, ни с эмигрантской болью.
«Тихий Дон» — роман, с которого по сути начался перелом в советской литературе, возвращение к глубине и правде. Это не советская агитка, не плакат, а эпос о гибели и трансформации России. Шолохов дал голос тем, кого революция либо убила, либо изменила до неузнаваемости: казакам, крестьянам, старикам, женщинам. Он показал, что народ — не масса, а судьба, что земля — не ресурс, а укоренённость, что война — не борьба классов, а братоубийство. В этом смысле он стал тем, кто внёс русскую почву в советскую литературу, и тем самым — подготовил ренессанс русской идеи в конце 1930-х.
Именно такие, как Шолохов, Толстой, Эйзенштейн с «Александром Невским», Патриарший местоблюститель Сергий (Страгородский) с Декларацией 1927 года, создали возможность «перекодировки» советского режима из интернационального в национально-государственный. Без них Сталин не мог бы заговорить о Суворове, о русском народе как «ведущей нации», о патриотизме как основе победы. Без «Тихого Дона» не было бы ни «Жди меня», ни Василия Тёркина, ни Александра Матросова.
Национал-большевизм Шолохова не был идеологией — он был реакцией крови и земли, реакцией русского сознания на ужас перемен. Он не боролся за идеи — он боролся за сохранение народа в условиях гибели всех его прежних опор. В этом он родствен Устрялову, который пошёл к большевикам не из любви, а из расчёта, что государственность хотя бы в красной форме лучше хаоса и распада. В этом он близок Лежневу, который пытался примирить революцию и национальную традицию как части единого исторического организма.
Можно спорить, был ли Шолохов искренним, насколько он был сталинистом, кто написал «Тихий Дон». Но факт остаётся: в его текстах живёт Русь, живая, страдающая, несломленная, и эта Русь не растворяется в коммунистической риторике, а, напротив, поглощает её, переваривает и преображает. Он был не "писателем власти", а писателем народа, выжившего при власти.
Шолохов — это национал-большевизм не по теории, а по сути: стихийное сращение государства и нации, силы и памяти, революции и корня. Он не призывал к восстанию и не звал на поклон — он рассказал правду так, что в этой правде оказалась и Россия, и боль, и возможность жить дальше.
