Scraps Of Madness | Cyrillic

Солнце встает над выжженным пустырем, где только сухая трава, пепел и холодный ветер. Тебе кажется, что это был сон. Тяжелый, липкий сон, от которого болит голова и сводит скулы. Сидя на обугленной земле, не помня, как сюда попал и видя вокруг обломки, пепел и остывшие угли, тишина, такая густая, что в ней звенит кровь в висках, окутывает плотным покрывалом.

На твоем запястье тонкой серебряной нитью обмотан браслет, который не снимается. Он впился в кожу, оставляя красный след, а на указательном пальце совершенно неподвижно, сидит бледный мотылек. Его крылья покрыты легким инеем, но пропускают лучи еще бледного солнца, прорезающиеся сквозь утренний туман.

На руке ты обнаруживаешь билет, а на строке, которая вчера была пуста, теперь видны размытые, угольные пятна. Они не складываются в буквы, но ты знаешь, что это такое. Этот почерк, который ты чувствуешь кожей — твое имя, выжженное чужой рукой.

Цирк не сгорел, но он уже взял тебя с собой, в труппу.

До встречи на сцене...

После жара витража в зале воцаряется тишина — тишина перед бурей, тишина, которая звенит в ушах и заставляет сердце биться в ожидании. Воздух пахнет старым табаком, дорогим парфюмом и неуловимо родным, как дом, в который ты не возвращался много лет.

Маэстро Анкор, хозяин шапито, уже стоит у края сцены в безупречном фраке с алой подкладкой, которая вспыхивает при каждом движении, как пламя. Его волосы колыхаются при движении подобно остывшему пеплу. В руке он держит трость с оплавленными карманными часами, стрелки которого застыли навсегда. Его поклон пробуждает внутри тебя чувство, что ты наконец-то дома.

Его лицо — это лицо того, по кому ты скучаешь больше всего. Мать, отец, первая любовь, старый друг — он носит их всех одновременно, перебирая, как колоду карт. Его улыбка медленна и знающа, как у человека, которому никогда не отказывали. Стоит ему протянуть руку, и в его ладони появляется билет с пустой строкой имени. С датой, которая всегда совпадает с сегодняшней.

Свет в шатре гаснет, запах парфюма сменяется запахом пылающего дерева и металла. А в центре сцены маэстро уже движется вихрем в одиноком танце, но его поза — классическая партнерская. Одна рука в белой перчатке вытянута в сторону, будто держит талию невидимой дамы, другая поднята в воздухе. Он кружится, фрак развевается, полы взметаются, открывая алую подкладку, и постепенно в его объятиях проявляется силуэт из дыма и пепла, почти прозрачный, который тает на глазах. Это та самая публика, которая не хотела уходить и с которой он танцует с ней уже сто лет.

Его лицо наполовину обгорело, обнажая угольный череп с тлеющим глазом, но он смотрит на свою «партнершу» с абсолютной и пугающей любовью.

Свет возрождается и снова он стоит перед тобой, безупречный и галантный, с родным и теплым лицом и билетом в его ладони, тем самым, что еще до представления ты нашел на пустыре.

Он не отпустит тебя, никогда и ни за что, окружив своей любовью — клеткой, из которой не хочется выбираться. Он боится тишины после овации больше, чем ада. И ты станешь его овацией, навечно.

Холодная пыль кулис отступает и воздух становится густым и жарким. Пахнет ладаном, сгорающим дотла вереском и чем-то металлическим, как запекшаяся кровь на губах.

Шепот тысяч грешников заглушает твой собственный стук сердца и ты сам находишь взглядом на сцене ту, которая пожирает грехи — Агнию. Высокая, хрупкая, в высоком карминном, похожим на судейский, воротнике, а за головой — нимб из ржавых причастных ложек и шипов. Лицо скрыто фарфоровой маской скорбящей святой, по щекам которой застыли черные восковые слезы.

Она склоняется над тобой так благоговейно, что в ее присутствии хочется упасть на колени и рассказать все. Каждый постыдный поступок, каждую черную мысль, которая не дает уснуть. Она слушает с такой бесконечной и пугающей нежностью, что хочется разорвать себя на части, лишь бы она забрала это.

На мгновение жар становится нестерпимым и ладан сменяется запахом плавящегося стекла. Она стоит на коленях прямо над тобой. Ее фарфоровая челюсть откинута вниз по невидимому шву, открывая пылающую утробу. Длинные пальцы в черных перчатках бережно, как хирург, извлекают из твоих губ раскаленный, зазубренный осколок — твой самый тяжкий грех — чтобы тебе стало легче. Грудь — витражный реликварий — раскалена до ослепительной белизны и трещит по швам, а внутри стекла бьются сотни темных силуэтов, давя на стекло изнутри. По фарфору кипят черные слезы, но она не останавливается, пожирая твой огонь, принимая твою боль в свое вечное и голодное нутро.

И вот снова… она стоит перед тобой, безупречная и тихая. Глаза на маске закрыты, а по щеке катится одна свежая и мокрая слеза.

Но ты увидел слишком много… И теперь ты чувствуешь странную, наркотическую легкость в груди, от которой хорошо, пусто. И ты готов отдать ей все, лишь бы она коснулась твоих губ снова. Ошибочная святость, прорывающаяся голодом изнутри. Но какая разница, если она забирает твою боль?

После холода каната под ногами становится ощутимой старая и теплая пыль кулис, пахнущая липовым деревом, медовым лаком и чем-то сладко-горьким, как растопленная карамель. А боковым зрением твои глаза уже видят, как у самого края сцены, на маленьком стульчике, болтая полосатыми ножками, сидит маленький мальчик. Но присмотрись и взору откроется, что движения подвластны механизмам и шарнирам вместо суставов.

Тео — единственная в мире живая кукла. Резное лицо под слоем янтарного лака, золотые трещинки кинцуги на щеках, крошечный цилиндр, великоватый для его головы. На его плече лежит черная перчатка взрослого мужчины, пустой рукав которой свисает, но пальцы перчатки нежно, по-отцовски обнимают его плечо. Он смотрит на тебя снизу вверх. Один глаз — теплый, стеклянный. Второй — темный, пустой. На груди, под кружевным жабо, видна маленькая латунная замочная скважина.

От этого взгляда сжимается сердце. Его хочется взять на руки, прижать к себе, назвать по имени. И стоит этой мысли пробежаться в твоей голове, как свет в шатре мигает, а запах горелого дерева и плавящегося воска заполняет нос.

Тео сжался в комок под обугленным столиком своего номера, прячась от падающих балок, как ребенок, который очень боится темноты. Его лаковое лицо оплавилось, стекая на бархатный пиджак. Шарниры на локтях обнажились, а в пустой глазнице мерцает слабый, дрожащий огонек свечи, будто кто-то маленький и светлый сжался внутри него, кто-то, кто зовет мертвых по именам. Обгоревшая перчатка мастера все так же лежит на его плече, пальцы впились в дерево, удерживая его, не давая сбежать в огонь.

Он не тянет к тебе руки, ждет, когда ты его найдешь.

Веки неустанно опускаются, открываясь вновь, и снова кукла сидит на краю манежа, задрав голову.

Теперь ты боишься посмотреть ему в глаза, ведь внутри расширяется чувство, что он уже выбрал тебя. Он хочет, чтобы ты его пожалел, хочет, чтобы ты дал ему имя, ведь тогда он заберет твое собственное, чтобы согреться изнутри, и будет носить его, как свечу в пустом доме. Он не злой, а просто очень, очень одинокий. Не умеет быть живым, не заняв чужое место.

После смеха Гиньоля в шатре вновь остается пустота, что заполняет легкие холодным воздухом и заставляет сердце биться медленнее, будто оно боится спугнуть момент. Воздух пахнет озоном, морозным инеем и чем-то неуловимо нежным, как лепестки цветов, что забыли на могиле зимой.

Высоко под рваным куполом, там, где лунный свет пробивается сквозь копоть, натягивается тонкая серебряная нить. И по ней идет Веспер, та, что не падает. Ее платье соткано из застывшего дыма, полупрозрачное, как паутина на рассвете. За спиной расправляются крылья из пепла, кружевные, подгоревшие по краям, но все еще прекрасные. Лицо скрыто фарфоровой маской, на которой художник с любовью нарисовал закрытые веки и длинные ресницы.

Она несет в руках маленький, светящийся комочек — душу, которую когда-то она вытащила из огня. Фарфоровые руки прижимают ее к груди так бережно, как мать прижимает спящего ребенка. Пальцы вытянуты для равновесия, и в одном из них зажата тонкая серебряная нить, что уходит вниз, в темноту зала.

Реальность вновь мерцает на долю секунду, как будто взгляд соскользнул и увидел то, что не должен был видеть. Она падает, тело распадается на сотни бледных мотыльков, и каждый из них горит, но продолжает лететь, удерживая ее силуэт из чистой, отчаянной верности. Фарфоровая маска не горит, но нарисованные веки на ней разрываются, открывая черную пустоту с холодными звездами внутри. Она все еще держит душу в одной руке крепко, до дрожи, а в другой руке — та самая нить, что натянута до предела и уходит прямо в твою грудь.

По фарфору ее щеки катится одна единственная слеза, настоящая и холодная. Она плачет от того, что не может упасть, от того, что обязана нести, от того, что держит тебя, даже когда сама гибнет.

Веки пропускают темноту и вот снова, она плывет в невесомости, безупречная и тихая. Мотыльки спокойно ложатся на ее вуаль, нарисованные веки опущены, нить под ее ногами ровна и спокойна. И она по-прежнему держит душу с той же бесконечной нежностью.

Но ты снова увидел то, что не должен был… И теперь что-то тонкое и острое натянуто у тебя в груди. Она не упадет, не может упасть, но она держит тебя. И если ты слишком сильно залюбуешься ее полетом, твои ноги сами найдут карниз, подоконник, край крыши. Тело потянется на нить от желания быть рядом с той, кто несет так бережно.

Она единственная, кто плачет по тем, кого несет, и единственная, кто хочет упасть, но не может. Единственная, чья любовь — это ловушка, из которой не хочется выбираться.

Первый ряд пуст. Одиночество начинает окутывать тело, пуская свои корни глубоко в разум, туда, где прячутся воспоминания, от которых хочется избавиться. Но тишина в шатре не бывает пустой. Она густая, как расплавленный воск, и пахнет старым бархатом и чем-то неуловимо сладким, от чего сводит скулы.

Сначала приходит тихий звон, бархатный перезвон маленьких колокольчиков. Он рождается где-то у основания черепа, заставляя мышцы лица непроизвольно, почти болезненно растягиваться в улыбке.

Из теней рваного купола выходит шут, Гиньоль, тот, кто смеется. Его силуэт — изящество сломанной куклы и грация соборного реквиема. Серебристые волосы рассыпаны по плечам, фиолетовые глаза светятся угольным блеском, улыбка растянута в бесконечном, застывшем смехе. Пыльно-фиолетовый бархат, костяное кружево, колпак с мягкими рогами, увешанный тяжелыми цепями. На концах болтаются не только колокольчики, но и крошечные склянки, в каждой из которых он хранит чужие слезы. Он протягивает руки в пустоту первого ряда, прямо к тебе, в жесте бесконечной нежности и отчаяния. Он красив той страшной, ломающей красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется плакать без причины.

И тогда, на долю секунды, реальность мерцает, как будто ты моргнул слишком медленно, как будто взгляд соскользнул и увидел то, что не должен был видеть. Его лицо — обгоревшее. Маска вплавилась в кожу, как воск, застывший на горящей свече. Края фарфора слились с костью, и под ними проступает настоящее лицо — молодое, обугленное с одной стороны, с трещинами, из которых сочится слабый оранжевый свет. Его рот все еще открыт в смехе, а за его спиной тень стоит, склонив голову, и по ее черному силуэту медленно стекают белые, густые слезы.

Ты снова моргаешь И снова он стоит перед тобой — красивый, манящий, с протянутыми руками. Улыбка растянута, глаза светятся фиолетовым, колокольчики звенят в такт твоему сердцебиению. Все как было. Все как должно быть. Но ты уже видел. И теперь ты не можешь не заметить, что его пальцы слишком длинные с лишним суставом. Что его тень на стене пляшет чуть медленнее, чем он сам. Что его смех — это не смех, а молитва, которую он произносит уже сто лет, не в силах остановиться.

Он шепчет в тишину, и слова звенят плавленым металлом: «Уходи. Пожалуйста. Пока смех не прозвучал в третий раз».
Но зал пуст, лишь твое тело, будто приклеенное к скамейке. А смех уже звучит и он не собирается останавливаться.

Огонь всегда пахнет гарью, тлеющей древесиной, но огонь, охвативший однажды «Аврору», пах плавящимся бархатом и жженым сахаром… Сладким, тошнотворным ароматом, от которого слюна наполняла рот, а желудок сжимался в холодный узел. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в поры кожи, и даже спустя годы, просыпаясь посреди ночи, ты почувствуешь эту липкую сладость, от которой хочется вывернуть себя наизнанку.

В ту ночь ни один крик не пронзил тишину и это самое страшное, что помнят те немногие, кто успел выбежать перед тем, как шатер расползся на куски некогда торжественного антуража. Тихое, почти ласковое шипение, словно пламя целовало кожу, обнимало за плечи и шептало нежности на ухо, заставляя замереть.

Когда купол начал рушиться, оркестр не сбился с ритма, а публика не смогла остановиться в аплодисментах. Сотни ладоней, бьющих в такт треску пламени не хотели уходить. Не смогли… Их глаза все еще видели красоту представления перед глазами, не смея оторваться ни на миг — зрачки расширялись, впитывая огонь, как сухие губки впитывают воду. Кожа на их лицах натягивалась, трескалась, обнажая мышцы, но улыбки — застывшие, вечные, как у фарфоровых кукол, забытых на чердаке — не сходили.

Маэстро не дал им умереть, ведь настоящее шоу не может оборваться на середине. Никогда.

Они заперты в том самом мгновении, когда огонь завис в воздухе, как застывший янтарь. Вечное представление для вечных зрителей. Их тела — декорации, их души — зрители, которые никогда не уйдут, ведь занавес не опущен. Иногда, если прислушаться, можно услышать, как их сердца все еще бьются. Медленно, тяжело, как маятник в заброшенных часах, отсчитывающий секунды до конца, который никогда не наступит.

Если подойдешь к выжженному пустырю на рассвете, то обязательно найдешь то, что осталось после одного из самых эффектных выступлений — кучу красивых, оплавленных вещей, сложенных так аккуратно, словно кто-то собирал куски собственного вырванного сердца. Растопленный колокол, который звенит только во сне, и если ты услышишь его, то проснешься с привкусом пепла на языке и ощущением, что кто-то дышит тебе в затылок. Осколок витража, внутри которого кто-то стучит тихо и настойчиво, как пленник, замурованный за стеной. Детская рука из дерева, сжимающая пустую перчатку взрослого, все еще теплую, словно ее владелец только что снял ее, но руку, которая ее носила, давно унесло пламя. Остатки их жизней здесь и ждут, ибо цирк не может существовать без публики.

А под этой кучей пепла всегда лежит билет с пустой строкой для твоего имени. С датой: сегодня. С припиской: возврата нет.

Ты ведь уже нашел его в кармане, правда? Тогда… Добро пожаловать в первый ряд.