Белым по черному

@vwxxi Like 0
Is this your channel? Confirm ownership for additional features

Декаданс и бессонница
Channel's geo & Language
not specified, not specified
Category
not specified


Channel's geo
not specified
Channel language
not specified
Category
not specified
Added to index
15.03.2018 01:24
Recent update
03.11.2018 19:46
119
members
~0
avg post reach
N/A
daily reach
N/A
posts per day
N/A
ERR %
0
citation index
Views
Data about the dynamics of views appears
the next day after the addition of channel
Avg post reach & ERR%
Data about the dynamics of avg reach and ERR appears
the next day after the addition of channel
Channels quoted by @vwxxi
Existentia
1 Mar 2018, 19:28
Recent posts
Deleted
With mentions
Forwards
Несколько месяцев у меня в голове зрела идея серии фотографий в духе Франции перед отставкой Де Голля и недавно нашёлся человек, которому эту идею я решила озвучить. Через десять минут воодушевленных возгласов мы оговаривали время, через десять дней — стояли у Мавзолея с несколькими лозунгами на плотной бумаге, сборником избранных сочинений Хлебникова и упаковкой оливковых крекеров. Людей было на удивление мало, полиции - наоборот: автозаки стояли у каждого здания, окружённые как минимум пятью блюстителями порядка.

Я развернула сложенную впятеро коробку, положила в ноги, открыла сборник, уселась на выступ ограждения вокруг Кремля, пару раз протестировали свет на камере. В нашу сторону стали поглядывать прохожие. Как только в руках оказался один из лозунгов — прохожие превратились в изредка останавливающихся, ещё через несколько минут — в фотографов рядом с моим идейным коллегой. Излишнее внимание смущает меня в бытовых ситуациях, а когда вокруг одни люди в форме, испытываешь, скорее моросью охватывающее оцепенение. Ощущения ещё при выходе из метро были противоречивые: вроде бы, и противоправного мы ничего не делаем, а внутри что-то скребёт, коробит. На каждом шагу хотелось развернуться и уехать обратно под одеяло спать, на каждом шагу эта же мысль заставляла продолжать морозить руки на холоде. Идея пришла не столько ради фотографий и мы изначально понимали, что даже в таком виде — даже с лозунгами на другом языке, не имеющими (прямого) отношения к действующей власти, с отсутствием претензии на перфоманс, день мы можем закончить не за чашечкой кофе, а заслушивая свои права. Ради этого все было, наверное — как раз потому, что мы это понимали. Однако, на этом этапе все ограничилось парой диалогов с туристами и переглядывающимися с разных концов площади.

Следующим шёл кадр с лозунгом о полиции. Надо ли говорить, что оказавшись на месте, мы не раз думали его исключить. Но, что поделать — градус максимализма пересилил здравый смысл и вот мы стоим напротив двух полицейских автомобилей и что-то около десяти человек, имеющих право эти машины водить. Пока я подрагивающей рукой полезла в карман за сигаретой, пожертвованной кем-то из туристов, друг снова настраивал камеру, а полиция за спиной продолжала бдеть. К счастью, я стояла спиной и большая часть осуждающих взглядов и указательных пальцев в нашем направлении выпала на долю объектива. К несчастью, после нескольких кадров я захотела посмотреть, выходит ли что путное, и оказалось, что выходит не только серия карточек, но и дух из меня — почти на всех фотографиях ребята дружной гурьбой уставились на самое безлюдное пространство, как раз то, где стояли только мы. Постарались убедить себя, что излишне драматизируем и двинулись дальше. По иронии, на последнем этапе мы оказались у ступеней Голгофа напротив Василия Блаженного — у того, с которого Иванушка Васильевич дела творил. Синими руками я развернула листочек и уселась на ступеньку. Два щелчка затвора — проверяем качество снимков. Пока иду до камеры, вижу, как в нашу сторону идёт человек в форме. Спокойно говорю дорогому моему человеку, что, кажется, на сегодня мы закончили и стоит нужно готовить документы. «Добрый день, *должность* МВД России, Имя Фамилия, можно ваши документы?». С напускным задором в голосе отвечаем, что нужно поискать, отдаём паспорта и, замерши, смотрим друг на друга в абсолютной растерянности. Сомневаюсь, что когда-либо эти два документа так тщательно изучали — мужчину и правда заинтересовала наша прописка, минут восемь разглядывал эту нарезку цветных листочков. Так как жизнь — штука иногда до скрипа в зубах незамысловатая и поэтичная, там же мы вытащили и лозунг, начинающийся словами «Я люблю тебя». Я свернула его, вытаскивая паспорт из сумки и почем зря надеялась, что его не заметят.
«- Покажите, что в руках?
- Просто «люблю тебя» » — почти засмеявшись то ли от шалящих нервов, то ли от комичности ситуации, говорю я и снова убираю листок. Мужчина смутился, и хотя в начале он и смотрел так же в брусчатку, но говорил грубо, а теперь выкрутил интонации до снисхождения. Молчит. Увлекательнейшая брусчатка
Read more
на Красной площади, надо подумать. «Вы понимаете, что экстр... Зачем... вы это делаете?» — мы поменялись местами, волнуется он. Сказали, что просто задумка такая. Ему что-то шикнули по рации. Молчит, молчит, молчит. Проклятая брусчатка. «Не надо. Не надо тут, очень вам не советую. Не тут. Не то место.» — теперь всем троим неловко и страшно, точно говорю — можно было потрогать оба чувства. Нам вернули документы, мы молча разошлись. По дороге домой послевкусием отозвалось ощущение в последний момент нашего общения. Я подумала: почему, когда мы установили, что бегать, как всякие Саакашвили, не планировали, всех охватила неловкость? Страх проще объяснить, страх примитивен, интуитивно прямолинеен. А неловкость? Наверное, за то, что мы неожиданно оказались по одну сторону, по одну единственную существующую для всех нас — ту, что снаружи буравящих глаза красных стен. Все трое мы сделали выбор в пользу гипотетического. Мы оправдывались за возможность избежать проблем, он — переступал через то, что нативно понимал правильным ради того же.

У меня дурная манера пытаться объяснить явления категориями, к этому явлению неприменимыми, поэтому закончу я астрофизикой. Недавно наткнулась на лекцию, последовательно объясняющую, что мы — разновидность плотности набора химических элементов, идентичных тем, что составляют все прочие объекты во вселенной. То есть, вся разница между нами и, скажем, черной дырой — в плотности. Тема противоречивая, но в тот день я подумала о человеке в странном ключе: представьте, что вы не отдельный объект внутри своей квартиры, а буквально составляете все вокруг себя, вы и есть все вокруг. На этом метафизическом извращении я, кажется, уснула, но вынесла из него кое-что важное. Вся разница — в концентрации содержания. Внутри красных стен содержания мало.
Read more
Как винтовка власть родила

Провозглашать себя приверженцем какой-либо (политической) идеологии мне видится, с одной стороны, актом романтической манифестации духа, с другой — добровольным самозакабалением. Всякая идеология рождает иерархию, будь то ролевую или идейную, и пока конечная цель каждой идеологии — претворить в жизнь свои внутренние потенции, человек трактует, или даже отождествляет их со степенью личной свободы. Иными словами, в ассоциировании себя с установленным набором ценностей, облечённым в собирательный образ либералов, консерваторов, социалистов и иже с ними, человек проявляет дерзость быть покорным.

По крайней мере, так я оправдываю свою неготовность дополнить строку «политические предпочтения» Вконтакте. До тех пор я буду апеллировать к более абстрактным категориям в духе справедливости, свободы и воли.

Один небезызвестный плотник из Назарета завещал обходиться с окружающими так, как мы желаем, чтобы обходились с нами. Плотник был человеком хорошим и славился рвением всем помогать, жизнь целую на это положил. А потом его распяли.
К сожалению, человечество так тщательно избегает попыток докопаться до сути, что вторую часть благополучно опускают, по сегодняшний день ратуя за первую. К сожалению, трактуют эти слова так же, как идеологии — с пеной у рта желая найти свободу.

Спустя чуть менее чем два тысячелетия уже Кант попытался прояснить, где именно эта самая свобода завалялась в словах мессии. (Не)строго говоря, истрактуем Канта так: если я вам дам еды, чтобы вы мне сказали спасибо — свободы в этом для меня не будет, если я вам дам еды, чтобы вы не умерли с голоду — я свободен. Это очень (очень) грубое объяснение гипотетического и категорического императивов, но вам почти наверняка не захочется слушать про непрерывный прогресс нравственных максим. Большая проблема человека сегодня — трусливое стремление выбирать первую модель поведения. Настолько большая, что именно поэтому мы живём сегодня в стране, которой боимся.

Если вы не догадались — то это история о том, как я гулять ходила в воскресенье.
Read more
Сейчас заварю себе улун и возьмусь потрошить всякие мысли за неделю. Могла бы и раньше/чаще, но я слишком ленивая, чтобы скрупулезно их друг от друга отделять.
Эта кошка,повешенная на эстакаде,
Брошенная, наверное, вчерашним пьяницей —
О чем она думала: о рае, об аде?
Какой вид ей открылся с виселиц?
Может, ей кажется, что она нас выше,
Может видит, что мы — низкие,
Но об этом я знал уже где-то в пять:
Мы тут все — грязь подмостков столицы.
За твои грехи погибал мой бог,
Начинай их теперь совершать.
Расскажи, как ты был тогда рад за него,
Чтоб смутилась на кухне мать,
Чтобы я перебить хотел, но не смог,
Чтобы замерло сердце
И
Перестал наконец дышать
Твой треклятый образ;
желчью
голос тебе вторит
Опять и опять:
Вспомни,
Когда ты в последний раз рад был
Не тому, что купил кроссовки и выебал блядь,
Вспомни,
Как был искренне счастлив,
Когда друг из массовки стал рваться вперёд.
Помнишь? Ты его назвал молодцом,
Сам сбежав в унитаз блевать.
Право имею быть тварью дрожащей,
Правое дело - дать сгнить себе в карцере,
Пока мир без меня будет делаться краше.
Уступал место в транспорте, может, раз пять,
Да и то - не из уважения к старшим,
Не потому, что коробит распятие,
Скорей из сочувствия к быстрей умирающим.
Я пишу это в прокуренном тамбуре,
перед носом елозит
прелестная псориазница,
Я её может не знал бы вовсе,
но она так красиво мне в колени кланяется.
Сердце рвется кричать с баррикад: «смерть полиции»,
Но я матери обещал стать первоклассным юристом.
68-ого мая не было,
это просто в колёсах вечности
спицы.
Мои мысли — самый тяжелый засов
от того, чтобы быть моралистом,
Оставшийся способ добиться высот — сбить цену за грамм
До триста.
Меня мать — представляешь — родная мать назвала
Пропащим пьяницей!
Я чуть не размозжил ее череп пространством оконных рам:
Она не поймет, что я пью, чтобы видеть трезво
Накипевшую слизью маститость копеечных драм
Твоего полуночного,
Нашего неуклюжего рока.
Если хочешь покорить хоть одну даму —
Соверши подвиг, соскочи резво
С эстакады
Как кошка,
Повешенная на виселице,
Лиши себя жизни
Во имя
улицы,
Дышащей душным
желанием спиться.
Зачем я пытаюсь казаться лучше?
Чтобы было на кого вечерами злиться.
Пока я своей ненависти буду грушей,
Есть шанс выучиться любить все человечество.
Read more
Полуночные порывы почти всегда берут верх над желанием спать
«...великие победы русского оружия» — или почему победы русского духа ждать не пристало

доброй ночи.
На повестке обнаруженная французская литература на грузинском и ещё какие-нибудь извращения
Очень хочется в марте в Париж, но куда там Париж, когда даже до кухни дойти в тягость
С декабря в этом доме темно —
Серо-майскому солнцу месть,
Свет не нужен в моё окно,
Пусть хоть в уши мне будет лезть.
Я тебе расскажу одно:
Post coitum triste est,
Но я жду тебя все равно!
Да, я лью тебе в уши лесть.
Для печали найдётся дно?
Мне б на дно это дымом лечь.
В рукаве моём вновь вино,
А в руке — там и ты, весь.
Я тебе принесла тепло —
Ты увидел намеренье сжечь
Все правда, за исключением только в том, что не Дрие об этом говорить
Forwarded from: Existentia
Я быстро все бросал, мне нужно было перекидываться с одного на другое, но я отходил от скуки и усталости и неизменно опять вступал в цикл чередующихся занятий. Мне необходимо было всего понемножку; у меня не хватало ни темперамента, ни настроения желать слишком многого от чего-то одного. Это свидетельствует об отсутствии гениальности, которой вечно присуща приверженность к чему-то одному, толкающая к неистовой исключительности, мании, противоестественности.

Пьер Дрие ла Рошель
Read more
Унеси меня,
Ультранасилие,
Унеси
За море,
Где в шкафах
И комодах
Синие
Головы замерли.
Раскроши надо мной
Синь —
Соберу заново,
Репрессирую
Трезвость свою
Сына именем,
и
Знаменем
Возведу вручную
Солнце до зарева
Силой,
Данной мне не отцом,
А желанием
Испытать первориск
Творца; каждое
Твоё обещание -
Третья мировая.
Трезветь в принципе
Неприятно,
Этот город трезвых
Раздавит.
Все стараются
Жить подольше,
А зачем -
Мне никто не сказали.
Я младенцем узнал:
После двух
Жизнь обычно
Всегда
Печалит
Read more
Уже недели две собираюсь написать про то, как папа однажды взял меня с собой в командировку с собой в Цхинвал. Мне было 9, а он думал, что мне непременно нужно косички заплетать каждое утро — впервые от мамы угнали так далеко — сам не умел, и молодые солдаты всей ротой по утрам мне прически придумывали. А потом было восьмое августа. Оставлю здесь это пока что, чтобы перестать откладывать.
Посмотрите передачу «Взгляд» с 97-го и дальше (но не сильно) и погрустите о почившем свободном телевидении
Поколения инфантильной патетичности

Если бы меня кто попросил разделить фильмы — как и любое порождение искусства — мне бы не пригодилось более двух категорий (меня, конечно, никто не просил, но на то канал и без обратной связи, принимайте) : первая — произведения, концентрирующие современность, вторая — имитирующие вечность.

Ко второй относятся плюс-минус все фильмы. Особенно вышедшие в последние лет так 30-40 (кажется, где-то там корабль кинематографии рассыпался об айсберг в виде «Титаника»). Каждый, пытаясь перекричать предыдущий, пытается донести, в том или ином виде, великую идею нерушимой и всеобъемлющей любви, представляет маленького человека значимым, при этом значимость раздувается внутри его ещё меньшего мира. Это совершенно больной, извращённый индивидуализм, который заставляет искренне верить в то, что — вы - мы - ты - я — важны. Заставляет верить, что мы умеем любить, более того — что умеем любить бескорыстно и всецело, что человек способен преодолеть любые преграды, что ты непременно справишься с жизнью, что уж точно не она с тобой. И ладно бы: никому, наверное, не вредит мечтательство. Но человек — и без того животное тщеславнейшее, высокомерное и самонадеянное, а кино — то, о котором я говорю — это кино, утрирующее эти качества и преподнося под таким соусом, что каждый бездельник теперь в своих спазмах кишечника узнает глубокие душевные терзания. Почему имитирующая вечность? Потому что такие картины норовят зависнуть во времени, стать культом, встать во главе духа нынешнего и грядущего, и им это, более того, с легкостью удаётся, потому что теперь ты с радостью в каждом своём спазме кишечника узнаешь глубокие душевные терзания. Я прекрасно понимаю, что есть массовая культура и почему она есть именно в таком виде, но мне грустно, что между тем, чтобы узнать мир вокруг и создать мир вокруг себя, человек охотно выберет вторую опцию, эго пересилит, эго всегда будет пересиливать, пока не возьмёт (уже взяло?) верх.

Первая же категория фильмов — картины, никогда не претендующие на вечность, но всегда врезающиеся булыжником в хлипкость твоих убеждений. Такие фильмы ничего не восхваляют, никого не идеализируют; чаще всего, так же, как и все остальные, они содержат в себе историю вымышленную, додуманную, переработанную. Но принципиальное отличие в её содержании: это не мир вокруг человека, а человек, как он есть, внутри большого мира. Скорее всего, главный герой в конце фильма погибнет, при том не героически, а под колёсами городского такси, к тому же забрызгав труп только что купленным пакетом молока, а всю его жизнь ознаменует переезд из гостиной в подъезд от безденежья, он будет отчаянно любить женщину, которая принадлежит всем и которая никогда ему не признается, что это её он изнасиловал когда-нибудь много лет назад в подворотне, потому что тоже любит его, наверное. Не вызывает восторга? Неприглядно, неприятно, не совсем понятно, но жизнь, кажется, такова и есть. Такие фильмы низводят человека до человека, до самого честного его состояния. И, наверное, мало их как раз потому, что делают их люди, которые поняли и, более того, приняли свою незначительность перед вечностью. Я не думаю, что это угрюмый взгляд на кино (и в принципе искусство), потому что, мне кажется, лучше всю жизнь сокрушаться по поводу своего ничтожества, чтобы иметь возможность отличить его от мимолетного возвышения, чем жить в иллюзии собственного величия.

Хорошо, что это канал, в заметках такое выглядело как транскрипт интервью умалишенного.
Read more
Засыпать днём,
Просыпаться под городом,
Просыпаться гордо
На асфальте
Брошюрой
Раскинувшись
Приятно, наверное,
Если город большой
И тебя точно не увидит твой
Бывший,
И тем более -
Предстоящий
провал,
Которых уже было
от двух до семнадцати
И впереди
еще будет
немало,
Потому что
ты никогда не слушаешь,
Что говорят тебе
улицы,
Что говорит
мама,
Что говорят
в барах
Разгильдяи нарочито
Романтизированные,
как в фильмах
Эмира
Кустурицы.
Ты делаешь
вид,
Будто тебе
Решительно
Без разницы,
Что у тебя
Наружу печёнки
И сердце
Болит,
А я
Не хочу быть
Печориным
И боюсь
Всем сердцем
Оказаться
Грушницким.
Read more
«Настоящее значение Чести – это отказ вести переговоры с тем, что уродливо, низко, вульгарно, корыстно; отказ сгибаться перед силой, только потому, что это сила; перед сохранением мира, потому что это мир, перед счастьем, потому что это счастье» — сказал парень, стоящий у истоков подхода, предполагающего (грубо) субъективное понимание истории (аka история, не как набор последовательных (или нет) событий, а как объяснение актуальной на тот/этот/грядущий момент психологии поступка, или, скорее, через трансцендентное).
Но ладно, суть не в этом, меня покоробило неоднозначное её восприятие.

Значит ли, скажем, отказ от переговоров «с уродливым и низким» непременное принятие неизбежности революции? Очевидно, но, в таком случае, не станет ли «человек чести» заложником своих же убеждений, оказавшись в позиции уродливого и низкого с точки зрения врага? Если так, то номинальное значение самих убеждений перевешивает содержание, которое они предполагают.

С другой стороны, отказ от переговоров может выражаться и в обратном, пассивном режиме, когда честь и достоинство не позволяют Н участвовать в процессе в принципе за неприятием существующих в нем правил игры. Опять же, в чем тогда ценность чести?

К чему это я — не знаю, че вы ждёте от меня в три ночи, ложитесь спать. Но, на самом деле, конечно, бегите далеко и надолго от подобострастия, я просто учусь в рассуждения.
Read more
Очень забавно не помнить людей, которые когда-то вытекали в стишочки и истории
Ты,
мытарствами загнанный,
Розгами битый,
Срамный свет не видавший,
Разутый, разбитый,
Раскаленный, как солнце
И кинутый в прорубь,
Оглянись, обернись,
Подними свою голову!
Ты не брошен, не кинут-
Со звездами венчан.
Распахни свою горечь,
Разлей склизкой речкой!
Соберет суета
свое адское вече,
Искрамсает тебя всего,
Искалечит.
А ты встань,поднимись,
Человече, ты вечен!
Не падай, держись до конца
Мы тебя
Излечим! Излечат... Излечит
Одна, что возьмет и обнимет
За плечи;
Что поймет и услышит все твои
Речи;
Для которой ты станешь открытой картечью;
Для которой в тебе будет
Все её «вечно»
И во все ваши самые редкие встречи
Ты заметишь:
Ни в слове тебе не перечит,
Ты увидишь:
Ей защищаться нечем,
Но от рук её, слов её
Снова не легче.
Подожди, не спеши,
Может, все таки, лечит?
Перед тем, как поверить,
Кромсаешь её, калечишь.
Остаётся с тобой.
Лечишь.
Read more