С.Л.О.Н.

Потерянная сатира Ювенала

Хуй, Говно и Облепиха,
Сидя за столом,
Косо смотрят друг на друга
И спорят об одном:
Кому достанутся ворота Рима
И кто же лишний из троих?
Полная неразбериха!

У очень видного Хуя
Денег просто до слоя
Помпей под одеялом пепелов.

Под управлением Говна
Целых легиона десять-два
Бродят по лесоповалам галльским.

Ну, а у Облепихи
Полная неразбериха.
Она восток-то покорила,
Но совсем забыла
Про стратегически важное решенье —
Укреплять свой тыл,
Ведь в том спасенье.
Еле-еле легионов девять
Где-то ходют в тарраконских хлевах.

Но случилась вдруг несчастье —
Произошло парфянское напастье!
У очень важного Хуя
Случился казус — вот беда!
Он заигрался в беготню
По парфянским авеню.
Попал в засаду —
И главу ебу срубили кряду,
В аккурат с тысяч сорок ряженых голов.

Момент настал,
Накаленный до предела.
Ситуация критическая,
Как тогда, в момент
Землетрясения Крита:
Облепиха и Говно.
Начинается античное Бородино.

Не ставьте ставки, господа.
Ответ мы знаем.
Облепиху вырубили на корню
На берегах пустунных Пелузийских.

Стало царствовать Говно
Лично и одно,
Но его схватили
И в Cloaca Maxima да смыли.

Ну что ж за лихо!
Опять неразбериха!

Сегодня ночью

Вблизи закатных гор
Я выпил немного вина
Вкуса злачного огня
Из праха сонных трав,
И выпив чарку до пустого дна
Я распрощался с облаками
И сказал пока.

Я был невесть откуда.
Я шел невесть куда.
В кармане полседьмого,
Меж зубов застряло полкило зубного порошка.
Часы пробили тризну,
Они, кажись, спешат.
А я все шел, не прекращая, и еще не знал,
Что ждут меня у пристани,
Остановить мой шаг.

Сегодня ночью меня кто-то ждет.
Сегодня ночью кто-то уйдет.
Сегодня ночью кто-то умрет.

Я двигался в весну,
Но развернулся с полпути,
И побрел в тюрьму.
Нам бесславным голосистым
Молодые вёсны ни к чему.

Я откланялся речам,
Сказавши всем мечам:
«Идите спать,
Горевать потом будем».
Но только с солнцем не простился
По нем мне плакать ни к чему.
Мне свет его безвестен,
Мне свет его неинтересен.
Он глух, чужой и нем.
Пустой огонь.
Не знал я его
Или не хотел.

Сегодня ночью мой голос умрет.
Сегодня ночью мой голос умрет.
Сегодня ночью мой голос умрет.

X

Молитва кочевника или гимн Хан Тенгри

Тенгри! Тэнгэри!
Танри!
Тангри! Тэнгэрэ! —
Тенри!
Так звучат имена твои,
над пасущимися табунами,
когда копыта
по земле сырой
бьют.

Синь синеющей сини!
Зорок зрачок
зари утренней!
Высок взор
вечера позднего!
Красны красивы красоты космоса ночного!

Славен будь
бир Тенгри —
Единое Небо
плавающее
над
Единой Землёй-матерью.

Пастух наш небесный
приведи стадо свое
к зеленым
молодым пастбищам,
где кузнечики зеленогривые
сладко поют;
к стареющим лугам
золотым
со зверями дикими
и сочными;
к равнинам
светло-старым
чтобы дух наш
осел на зимовку,
и к детским полям изумрудным
нас приведи,
дабы мы омолодились.

Осыпь нас
добычею
славной
из славных —
свободой равнинных степей,
свободой пчелы
в своем собственном
усердии страстном.

Пусть ветер твой
промчится стремглав
по спинам коней,
как по степям,
и в гривах их
прошепчет молитвы,
что ведомы только
детям равнин:

Конь
есть молитва на устах кочующего.
Лук
законом стал в массе убийственной.
Степь
есть полотно судьбы,
где племена — лоскутки
на огромном пространстве
безвременном.

Мы дети
твоего дыхания свежего.
Мы дым
над юртой,
плавно стелящийся
по лугам разнотравным.
Мы соль
земли твоей
благодатной.
Мы молоко
кобылы на редких усах детей наших.

Кочуем мы не
ради хлебов,
а ради
песни твоей.
Везде мы
восславим
имя твое,
везде ты
увидишь
нас,
а мы тебя
в разных красках.
Мы
всегда в твоем храме.
Всегда дети твои
при тебе
и не потеряешь ты
их вовеки веков.

О, Тэнгери!
Хухэ
О, Тэнгрэ, Тынры!
Тангра,
Вечнодвижущийся
в странствии своем
бесконечном.
Веди нас
по траве высокой,
мимо чужих Богов,
мимо рек безымянных.
Мы всегда в твоем храме,
всегда дети твои
при тебе,
и не потеряешь ты их
вовеки веков.

Канал превратился в языческую свалку, не обессудьте

IX

Молитва пахаря или гимн Дагону

Ой, Дагон,
ты, батюшка
мил ты мне,
сердешный друг,
Хозяин поля нашего,
что
с неба росу льет,
что
зерно в земле держит,
что
колос силою наполняет.
Ты зерно не губь,
не губи
до жатвушки.
Дай детям своим
набить
до полноты желудошки.

Посмотри,
Дагонушка,
на мое скупое полюшко,
обрати
свой
взор ясный
на мою соху
ржавошоньку
да
на быков уставшеньких.
И как же тут
слеза не покатится,
глядя на си страшенны виды?

Сделай так,
чтоб земля была
не скупа
на свои
дары
для твоих детей.
Пущай
пшеница
растет,
как
стройная
девка
—
молодая
и
бойкая,
и зерна ее были
полными и злачными,
а не пустыми и невзрачными,
как в те года злые да голодные.

Ой, родименький,
ты первым
хлеб златой испек
и нас накормил им,
да научил.
Ты поля плодородные
первым плугом вспахал,
и нивы легкие ветром
заплетал.
Не дай нам червя
в деревья плодовые,
огороди нас
от гнили едкой.
Не сжарь наши колосья
солнцем огнедышащим,
что печет беспощадно.

Благослови же
пашню мою,
а мы тебе,
Дагон-батюшка,
хлеб спечем,
с солью питательной
и с коркой хрустящей,
да в храм отнесем,
и там оставим,
дабы ты насытился
и доволен был
детьми своими умелыми,
и спляшем мы тогда
тебе хороводы,
и песни споем хвалебные,
и пивом запьем урожай богатый.

Хвала,
хвала тебе, Дагон!
Халву,
халву тебе несем.
Да хлеб,
да хлеб тебе печем,
И хмель,
и хмель с тобой испьем.

Копыта коней наших

Копыта коней наших — это бубны шаманов.
Они бьют по земле, пока она не захохочет.
Копыта как лица предков:
Каждое с усами, и каждое поет.

Мы ехали ловить рассвет,
А рассвет улетел в тулупе орла.
Хан приказал подковать небо,
И звезды теперь — гвозди в копыте степи.

— Где наши кони?
— Пасутся в шляпе у камыша.
— Где их копыта?
— Ушли в паломничество к луже.
— Где же пастухи?
— Они ушли в юрту внутри барабана.

Копыта коней наших пахнут кумысом,
А от их следов вырастают юрты без людей.
Трава знает их имена,
Но молчит, чтобы не стать не письмом.

Скачем. Скачем. Скачем.
Пока копыта не затопчут саму мысль.
А мысль — волок без хвоста.
Хан ест карты империй без соли.

VIII
  
Молитва кузнеца или гимн Ильмаринену 
  
О, Ильмаринен! 
                             Великий Коваль, 
                      Первый среди кузнецов! 
        Твое мастерство 
не знает границ. 
                Все по силам тебе, 
                       о, Металлург, 
                       выковавший из огня и воздуха 
                                  само полотно небесное! 
               Велико твое мастерство и 
                                   дивы вещи твои, 
                                              что куешь ты  
                                                                     в кузнице твоей! 
 
О, создатель  
                 мельницы Сампо, 
            изобилующей мукой жизненной, 
                                             дарующей соль живительную 
                                                                      осыпающей сверкающим золотом. 
                           Одинок ты в жизни своей, 
                                  пытался сковать жену себе 
                                                      из золота и серебра, 
                               но в сердце холод у нее. 
                               И только любовь не подвластна 
                       тебе и твоему мастерству, 
                        ибо любовь твоя в молоте, 
       а сердце есть пламень горна. 
 
    Живе твой дух, 
                   когда металл звонкий поет, 
               но молкнет он,  
                      когда затихает стук по наковальне. 
           И с каждым ударом 
                                    разлетается осколок судьбы 
                              будущего артефакта. 
И каждая вспышка искры 
                               есть память материи, 
взлетающей звездой в небо. 
  
Я тоже молотом бил, 
                      но души своей не нашел. 
                Я чудо создал, 
но остался в тени. 
             О, одинокий кузнец, 
         научи меня, 
как выковать судьбу, 
                                 не сгорев в горне.  
Напои меня, 
                    чем хочешь,  
                                                но напои. 
                           Напои меня огнем  
                                             из своих жаровень. 
                 Залей меня  
                              раскаленным серебром. 
           Выкуй из сердца  
моего великое чудо. 
  
Бей,  
        Ильмаринен!  
Бей! 
Жаром пусть сердце в кузне горит! 
Куй,  
        Ильмаринен!  
Куй, 
Пока не устанешь! 
Пой,  
         Ильмаринен!  
Пой 
Вместе со мной! 
                                   В каждом ударе, 
В каждом отзвуке! 
                                   В каждом языке пламени!

Дует ветер с дальних гор,
Дует ветер с мрачных нор.
Он там был — он был вверху.
Он видел свет, он видел тьму.
В неосязаемых крылах несет
Ту вещь, что нас спасет.

Где же ветер, где же вещь?
Нам не выбраться из клещ.
Где же ветер, где же свет?
Дай, прошу, ты нам ответ.

Ветер мчит во весь опор,
Сносит крыши и забор,
А под крышей, под забором,
Спит Иван под верхним взором.
Сладко спит, он зреет сны,
А во сне цветут дубы.
Он во сне глядит в окошко —
Глядь, там мать сидит с лукошком.
В том лукошке нет пустого места,
В том лукошке зреет тесто.
Знать же — скоро будет пир,
Ветер принесет нам мир.

Рядом птица — черный ворон.
Он глядит на нас с укором.
В его взгляде все былое,
В нем горит пережитое.
В ворона глазах орел,
А орел кричит глагол.

Какой глагол имел в виду
Орел, что был в глазу?
Беги, умри, спаси, молчи?
Ну же, орлик, повтори.
Слово, я прошу, скажи.
Ведь ты не птица, не орел —
Ты же ветер с дальних гор,
Что несет нам слово с гор.

Принеси нам слово, я молю.
Да, да! он имел в виду: молю!
Значит, ветер нам несет молитву?
Значит, он развеет битву?

Эй, Бог-Божий-Боженька,
Расскажи-ка мне немноженько,
Почему все в мире так,
Что повсюду кавардак?
Отчего, живя в равнине,
Мы сидим, как будто мы в пустыне,
И под взором властелина
Состоим из пластилина?

Вот толпа бессмертная идет
В слово прямиком «умрет».
Сия толпа — как тополиный пух,
Ее желудок полон и разбух.
Она глотает пыль с икон,
В ее глазах сплошной заслон.

А вот цветок упал — цветок завял.
Он вместо влаги собирал
Всю грязь вокруг него,
Потому завял вот так легко.

Скамейка-скамейка
Кричала, как канарейка:
«На мне сидят уж сотни лет,
Устала я от сотни бед.
Дай мне отдых, Господи, чуть-чуть,
Хоть немножечко уснуть».

А дуб-дубок немолодой
С поседевшенькой листвой,
Думал, где его дубрава,
И искал ветвями, где его держава.

Ну а в небе крыльями махал
Орел — он в неизвестность улетал.
Он улетал с земли пустой —
Она прощалась с ним травой,
Орел прощался с ней слезой…

На мои речи не смотри,
Что они совсем еще юны.
Я тебе говорю, как есть.
Когда позволишь ты нам есть?

4 февраля, 2024

VII

Молитва охотника или гимн Кернунну

Эко! Эко! Кернуннос!
Эо! Эо! Кернуннос!

Воспою я Хозяина Леса —
Рогатого Бога,
чьи рога сплетены из ветвей
молодого дуба перводревесного,
чей взгляд глубок и зелен,
как глаз лесного озера,
где роговица есть туман,
где веки есть шелест деревьев,
где во зрачке сокрыто
таинство дремучего леса
самого Хозяина Зверей.

О, Кернунн,
твои рога есть древо жизни,
чьи плоды питают наш плоть,
а значит — наша жизнь твоя.
Твой торквес льется изобилием,
даруя стада дичи сочной
и золотогривые поля,
орашая наши тропы.

О, Кернунн,
знающий потаенные тропы
Туманного Леса,
ведущие к власти мрака иного.
Мудрость твоя уходит в забвение
глубоко корнями вечно молодого дуба.
На правом роге твоем,
увенчанном плющом,
восходит солнце нового дня.
На левом же роге,
что есть сосновая ветка,
Солнце заходит за туманное озеро.

О, Кернунн,
научи меня слышать речь твою,
что сокрыта в шепоте твоих лесов.
Даруй мне милость мудрости —
лишнего не брать.
Огради меня от поступков глупости —
понапрасну смерть не совершать.
Сделай меня частью твоего великого порядка.

Да направишь же Ты,
Властелин Жизненной силы,
стрелу мою —
острую и верную —
через кроны мудрых тополей,
где гомон птичий, не людской;
через кусты озорных вересков,
где мох впитал древний запах крови —
в шкуру дикого зверя,
дабы продлилась
моя тропа среди живых,
и чтоб душа убитого зверя
нашла новое тело
в круговороте дыхания.
Да не пустит Великий Рогатый
стрелу гнева в мой дом.

И каждый охотник знает
Заповедные слова Леса,
хранящие силы его:

«Жизни много. Умирает лишь форма.
Ты плоть берешь — но дух отдай.
Насытившись — отблагодарить не забудь.
Каждый след — есть слово.
Каждый хруст ветки — имя убитого.
Не смей оставлять Лес без песни.

Эко! Эко! Кернуннос!
Эо! Эо! Кернуннос!»

Я в поисках своей Итаки и
Я как Эней в Италии,
Ищу свой дом в изгнании.
 
Ищу свой дом в затмении
На берегах Болгарии,
Где травы плещут ядами.
 
Вот месяц с неба свесился,
Он на суку повесился,
Под месяцем идет процессия,
 
Плачет камешками в пруд,
Здесь над трупами справляют суд —
Гвоздями в землю их вобьют.
 
И люди многозвонкие
Несут шеи гордые.
 
И плачут от усталости.
У них ведь нет жалости.
 
У них слова нет-нев-невнятные,
Они лицом опрятные!
 
Эй, иконные, злоченные,
Кого несете запеченными?
Кого несете в закат скромный вы?
 
Есть ли во гробах звериный страх?
Есть ли хоть в каком-то гробу тот, у кого семь пядей во лбу?
Иль в каждой труне без царя в голове?
 
Эй, поминальная процессия,
Видели ли вы здесь зверя поэзии,
Проломившего лоб гробу в декомпрессии?

Война кузенов

- Что сулит нам нынче выигрыш?
- На кону несчастье Англии, сэр, и смерть уже надела гнилой парик судьи.
- И что же в том плохого?
- Брат идет на брата, чтоб поменять расцветку розы. Один желает алый цвет, другой смертельно белый, а третья роза где-то спит под ванной в собственном поместье, в замке Пембрук.
- Кровей война была и прежде. Что ж… решал, как водится, один лишь сорт.
- О, кровь! Ее ведь льют уже в «Трех Гончих» и смешивают с элем! А благородной крови, что на гербе Плантагенетов, не видать — и всё смешалось с глиной!
- Ну, а победа? Ведь она важна первостепенно.
- К чему победа, когда у братьев крылья вырастают и летят они не к трону, а прямо в чайник старый, где чай давно остыл и моль летает?
- А Англия? Что наша Англия?
- Англия, сэр, забыла алфавит и рыцари смеются на рассвете, не находя своих собственных сапог.
- Но что же розы?
- Розы, сэр? Они кричат от скуки и своими шипами насадят половину Англии. А потом станут дождь просить, чтоб смыл он с их шипов ими пролитую кровь. Хотят они на выставку цветов, герб им не прельщает. Им это все не в тень, не в цвет, не в лист. Им интересна только соль без вкуса.
- Как же крестьяне?
- Пашут страх, жнут голод, и на лбу у них — ни розы, ни герба, лишь дождь и сажа.
- И это все?
- Да, сэр. Занавес, похоже, соткан с лопухов, а не из роз.