очередь стоит за хлебом черным
очередь идёт за гробом красным
кажется на фото в раме дышит
бабушка скончавшаяся в нижнем
3 МЕСТО:
Ремизова Ирина, Молдова, г. Кишинёв
ОРЕХ
Бывало, посадишь поближе к теплу, чтоб рос
высоким и сладким; под солнечный самый бок –
идет себе к небу вразвалочку, как матрос,
и лист его кожист, и корень его глубок.
Лелеешь и холишь, нашёптываешь слова,
заводишь кукушку, считающую до ста, –
и не замечаешь: вокруг не растет трава
и нет по соседству ни деревца, ни куста...
Внутри его море, и чувствуешь, как в груди
все больше простора – какое гнездо ни вей:
обрюзглые тучи в кошелках несут дожди,
и сорные бабочки вьются среди ветвей,
и весело так, будто в кровь подмешали свет,
и ласточки смотрят из-под голубых застрех…
... Приходит, садится за стол, говорит: привет!
и ты раскрываешь ладони: смотри, орех!
Две лёгкие лодки – неточеные борта,
сорвали по осени – будто бы век спустя:
внутри лишь иссохшая горькая чернота,
да полуистлевшее бабочкино дитя.
Алсу Садриева, г. Казань
МАЛИНОВКА
…ты не будешь жить здесь вечно…
Г. Каменев
Бесконечный отрезок — вернее, конечно же, луч —
или просто прямая — да как же в них тут разобраться,
но ты выгляни лапкой одной из-за краешка туч. Из-за краешка бронзовых туч.
Я совсем не похож на птенца многоликого старца,
о малиновка, розовый бок обожжённой земли,
ясновидица и провозвестница здешних законов —
то ли вилами писанных, богом размытых вдали,
то ли мифологических — значит, почти не исконных.
В глухоте грозовой ты уже не услышишь хлопка:
это твой титанический сплав на границах фортуны.
Так, качнувшись на ветке ольховой, легка и робка,
ты поёшь о Великом движении — древнем, как гунны,
впрочем, руны архаики можно до нас донести,
лишь бы клюв удержал всенародную долгую память.
А пока — криокамера. Крепко сжимаю в горсти.
Может быть, по весне она будет способна оттаять.
Ты находишь баланс между миром вокруг и собой,
между бурей и сном, отколовшейся льдиной и сушей,
между мной и судьбой, удивительно громкой судьбой,
я на целые вёрсты до пастбища — окрик пастуший,
что, как флейта бутыли, разбит о фрегат “Робинзон”.
Посылаю тебя, о малиновка, как вестовую,
выливать из ботинок затёртый до дыр горизонт,
чтобы ночью без сна, но фигуру создать восковую
и подсохшие голые пятки на свет рассмотреть:
кто подправил неровности, кто все изъяны замазал?
Посылаю тебя — посылаю на верную смерть.
И заплачет вдруг Зевс человеческим мраморным глазом
над Европой своей, над поверхностью острова Крит;
продлевая мне жизнь, этот дождь непонятно откуда
говорит о тебе. И опять — говорит, говорит.
Чай, у господа в синем пространстве твоя амплитуда.
Вот как четырёхпалые лужи узнать, например,
мне расскажут приметы, пословицы или поверья.
И, качаясь на ветке, поёт нерождённый Гомер. И поёт нерождённый Гомер.
Между вами века, а мне кажется — только деревья.
Селюнина Екатерина, г. Казань
НАКАНУНЕ
Матушка, говорит, принеси пальто.
Да не то, не это, а что пестро.
А сам шапку ищет рукой, гребёт,
только что ни схватит - всё не идёт.
Наконец оделся. Пойду, мол, я,
там, поди, собралась уже вся родня,
одного меня поджидают, а я всё тут.
Посади, говорит, в горшочек ивовый прут,
да смотри на него. Зацветёт когда -
так и буду обратно я.
И пошёл.
Да не так пошёл,
как ходил обычно, ну знаешь сам,
он же ходит так, словно по углям -
скачет, скачет, как заводной.
А тут поплыл утицею озерной.
И смотрю я ему вослед: пальто пестрит,
он руками машет, как есть летит.
А шапчонка синяя, петушком,
и такой смешной он, горшок горшком.
Повернулся ко мне, и бочком, бочком.
Да и влез в трамвай, набитый битком
стариками, бабами и детьми.
Из окошка машет мне, мол, иди,
я и сам доеду, чай, не впервой.
А я стою и плачу - куда такой,
