Это орудие пыток представляет собой саркофаг или шкаф, внутри которого были острые шипы. Жертву запирали внутри, и когда двери закрывались, шипы медленно впивались в тело, причиняя боль, но не сразу убивая. Смерть наступала от кровопотери, шока или инфекции. Историки спорят о её широком применении, но концепция воплощает крайнюю жестокость.

Это одно из самых известных, но при этом наименее подтвержденных исторически орудий пыток. На самом деле, большинство историков сходятся во мнении, что "железная дева" в том виде, в каком она изображается (вертикальный саркофаг с шипами внутри), никогда не была широко используемым орудием пыток в Средневековье или даже в более поздние периоды.

Одна из самых пугающих и загадочных нераскрытых трагедий в Германии. В ночь на 31 марта 1922 года на уединенной ферме Хинтеркайфек, расположенной к северу от Мюнхена, были зверски убиты шесть человек: Андреас Грубер, его жена Цецилия, их овдовевшая дочь Виктория Габриэль, её двое детей (7-летняя Цецилия и 2-летний Йозеф), а также новая служанка Мария Баумгартнер. Все жертвы, кроме двухлетнего Йозефа, были заманены в сарай поодиночке и убиты мотыгой, после чего убийца или убийцы проникли в дом и убили остальных. Особенность дела в том, что убийца (или убийцы) несколько дней после убийства оставался на ферме, кормил скот и ел еду, о чем свидетельствовали соседи, которые видели дым из трубы. Более того, незадолго до убийств фермер Грубер жаловался, что находит незнакомые следы на снегу, слышит шаги на чердаке и обнаруживает, что кто-то пытался взломать его дверь. Несмотря на допросы сотен людей и тщательное расследование, преступление так и не было раскрыто, а убийцы – не найдены.

Я мечтал услышать что-то иное. Что угодно, только не его монотонное брюзжание о том, как я, его сын, снова тревожу его по "пустякам". Я ненавидел это. Больше всего я ненавидел его полное, ледяное отсутствие эмоций. Даже когда он "отчитывал", не было ни гнева, ни разочарования, ни черт возьми, хоть какой-то человеческой реакции! Только сухая, безразличная констатация фактов, как будто он отчитывал бухгалтерскую ведомость, а не собственного сына. Он не изливал эмоций. Он их просто не имел.

Мне хотелось кричать, разрывая связки в горле. Хотелось крушить все вокруг, слышать хруст ломающейся мебели, реветь так, чтобы глаза вопили от боли, а из них текли не только слезы, но и кровь. Мне хотелось чувствовать что-то настолько сильное, чтобы это разрушило его равнодушие, чтобы пробило эту ледяную стену, которой он был.

И, возможно, в этом я был похож на него. На своего отца. На это невыносимое подобие. Но я не мог, не хотел этого видеть. Не хотел признавать, что часть его, этой ледяной машины, есть и во мне.

Но вместо этого порыва, этого взрыва, который мог бы растопить лед, я просто... закрылся. Как всегда. Закрылся в шкафу своей комнаты. В темноте, прижимаясь к деревянным стенкам, я царапал их ногтями, оставляя еле заметные, но глубокие борозды. Это был мой способ. Мой способ выразить обиду, которую я не мог выплеснуть, запереть свои переживания внутри, точно так же, как я сам был заперт в этом проклятом шкафу. Всё глубоко внутри, пока не прорвется, или не сгниет.