Записи счастливого писателя

Все мы знаем: счастье – гость не вечный. Рано или поздно на жизненном пути возникает черная полоса. Вот и в жизнь Ильи Тихонова она ворвалась безжалостно.

Юра Исаковский, его любимый Юра, исчез. Месяц тишины, месяц отчаяния. Ни в сети, ни по телефону – словно растворился в воздухе. Каждый вечер, после изнурительных тренировок и лекций, Илья приходил к квартире Юры и замирал, прислушиваясь. Любой звук, любой намек на то, что с Юрой все в порядке, был бы бальзамом на израненное сердце. Но в душу крались сомнения: а вдруг Юра просто бросил его? Сбежал, сменил номер, адрес, саму жизнь?..

Очередной вечер. 21:37. Илья набирает код домофона, входит в подъезд, где живет… где жил его парень. Поднимается на третий этаж. И снова – тишина. Но вдруг… звук. Смех, несколько голосов. Приглушенная музыка, бьющая по пересохшим губам надежды. Илья не просто стучит, он колотит в дверь, умоляя, чтобы открыл Юра. Юра, которого он не видел целую вечность. После мучительных секунд ожидания, дверь распахнулась. Но это был не Юра. Совсем не Исаковский. Молодой человек лет двадцати пяти, с бокалом вина в руке. За его спиной, словно тень, появилась Любовь Михайловна, хозяйка квартиры, и во взгляде ее плескалось сочувствие.

– Здравствуйте, – голос Ильи дрогнул, словно осенний лист на ветру. Он не понимал, что происходит. Где Юра? Где его Юрочка, который всегда встречал его объятиями и поцелуями? Даже Юрин кот выглядывает из-за угла… Ком подкатил к горлу, сжимая его мертвой хваткой.

– Здравствуй, Илья, – тихо ответила хозяйка, выходя на лестничную клетку в домашних тапочках и прикрывая за собой дверь. Илью уже била дрожь. Нервы натянулись до предела.

– Извините, Любовь Михайловна, – теперь голос предательски сорвался. – А… где Юра? Он съехал?.. – Увидев скорбное выражение на лице женщины, Илья почувствовал, как подкашиваются ноги.

– Разве ты не знаешь? – Илья лишь отрицательно покачал головой. Ком в горле вызвал приступ тошноты. – Илюш, он умер… от передозировки… – Мир рухнул. Передозировка? Но он же завязал… Или нет? Илья оперся на стену мерзкого зеленого цвета, пытаясь удержать остатки рассудка. Слезы застилали глаза, а здравый смысл отступил на второй план. Он закрыл рот руками, сдерживая крик, рвущийся из груди. Тело задрожало, словно в ледяной воде. Звуки доносились словно из-под толщи воды. Любовь Михайловна подошла ближе, пытаясь успокоить его, но Илья уже сползал по стене, а слезы хлынули неудержимым потоком.

Прошла неделя. Юриного кота Илья забрал к себе. Он узнал, где похоронен Юра, и, конечно, пришел на могилу. Что ему теперь делать? Юра там, в деревянном ящике, под толщей земли, а на надгробии выбиты дата рождения и смерти. Юра умер. Его больше нет. Некому дарить свою любовь. Кот метался по квартире, словно ища своего хозяина. Илья смотрел на него и с горечью думал: "Можешь не искать. Его больше нет."

Теперь черная полоса пролегла и через фотографию Юрия Исаковского.

Очередная вписка. Матвей потерял счёт времени в этом пьяном угаре. Он стоял в стороне от бурлящей толпы, словно отстранённый наблюдатель. Не то чтобы совсем пьяный в стельку, скорее – слегка захмелевший. Впрочем, внешне он этого никак не проявлял. Лицо по-прежнему хранило маску недовольства, даже презрения. Если честно, Крименов и сам не понимал, какого чёрта его сюда занесло. Просто… опять накатила одинокая тоска. Толпа ревела, как разъярённый зверь. Кто-то отплясывал на столе, кто-то захлёбывался от смеха, кто-то, как и Матвей, забился в угол и наблюдал за этой вакханалией разврата и веселья. Смех, пьяные вопли, звон разбитого стекла, грохот падающих тел – всё это сливалось в какофонию хаоса, чуждую Матвею. Несмотря на безумный движ вокруг, его сморила дремота, и он прислонился к холодной стене.

Внезапно сквозь плотную массу тел протиснулся парень, чуть выше Матвея. Третьяков. Этот навязчивый ухажёр уже третий месяц преследовал Крименова, но тот стоял на своём, упорно отказывая.

— Опять ты? — недовольно процедил синеволосый. Ему так хотелось побыть одному, а тут опять этот Володя.

— Опять я, — Володя встал рядом, сияя улыбкой. Видимо, тоже не прочь выпить.

В повисшей тишине Матвей снова начал клевать носом, хотя взгляд по-прежнему скользил по мельтешащей перед глазами толпе. Казалось, он не спал уже целую вечность, измученный учёбой.

Внимательный взгляд Третьякова не упустил из виду усталость Матвея. Тот выглядел так, словно вот-вот рухнет на пол.

— Эй, Черничина, — окликнул Вова, пытаясь вернуть внимание синеволосого. Прозвище "Черничина" приклеилось к Матвею ещё в те времена, когда они с Володей едва были знакомы, и тот наотрез отказывался называть своё имя, а его друзья, подхихикивая, хранили молчание. Матвей оторвался от толпы и бросил взгляд на Володю, который одновременно раздражал его до зубовного скрежета и необъяснимо притягивал своей симпатичной внешностью. Хотелось и ударить, и поцеловать.

— Может, поцелуемся? — выпалил Третьяков.

Матвей опешил. "Поцелуемся"? Сердце бешено заколотилось, а кровь прилила к щекам.

Заметив смятение в прекрасных глазах Крименова, Володя поспешил уточнить:

— Просто, чтобы встряхнуться?

Третьяков шагнул ближе, его рука легла на талию Матвея, осторожно притягивая к себе. Матвей в ответ робко обнял Володю за плечи. Зачем он это сделал? Наверное, потому что хотел… Не встретив сопротивления, Третьяков наклонился. Губы оказались в миллиметре друг от друга, и Матвей, словно повинуясь внезапному порыву, приподнялся на носочках, окончательно сокращая расстояние. Поцелуй начался нежно и невинно, но постепенно перерос в страстный танец губ. К счастью, парни вовремя остановились, избежав утреннего похмелья в общей постели.

Оба стояли рядом, стараясь не показывать, что только что произошло. Щёки Матвея пылали румянцем, а Володя сиял от счастья. Энергия била в нём ключом. Матвей же действительно встряхнулся, и следа не осталось от былой сонливости.