Посвящается Юлии Пономарёвой.
Великой женщине, сделавшей меня живым.

***

Я татуировки сведу,
буду звонить родным.
Робкую красоту
не будучи портным
стану так же спеха без,
как мне мама свитер,
связывать я наконец,
что байки Одессита,
в арабесочный ковёр,
не важно в самом деле,
главное, чтобы не стёр,
было ли. Доверить
человека или стих
себе смогу легко я.
В себе вонь изгнездив
до аромата левкоя.
ОГПУшной облавой
себя врасплохнув,
как перед Вальгаллой,
залпуя штоф. Ну
теперь довольна
твоя душонка?
Вмещая боли,
будто мошонка
оседлав колено
в поклоне чести,
ушла душа с гарема
чтоб жить в подъезде
с видом на залив.
Как автостопом лимузин,
ей палец послюнив
я глобус тормозил.
Но проморгал кувалду –
finita la commedia нимбу.
Спозаранку 
с хуй пойми кем в обнимку
и бутыль не глядя
на раздутые чаевые.
Как стрёмным блядям
смотреть во рты и
считать их зубы
тут лучше - меньше.
Избито, что посуда
от судных женщин.
С идеями изгоя
и с часами идиота
исказил мужское
до сальных анекдотов.
Нас лупят по затылку,
а мы смеёмся.
Я зло забыл бы
ещё более злостно,
если б сам не шкодил
с чудом в рукопашной.
Сходить с полотен
мне очень страшно.
Страшней гораздо,
чем не сходить вовсе.
На картине с маслом
до корки золотистой осень
жарю, обновив меню
до шока завсегдатая
и по стаканам лью
неведомо пиздатое.
Любовь - не то слово,
чтоб его транжирить,
как с одним талоном
на хлеб, о жире
переживать, что зиму
в зное курорта.
Скажу спасибо -
не треснет морда.
Скажу, с добром
вспоминаю кручи.
Как фаустпатрон
товар я штучный, 
теперь заряжен
и целюсь в оба:
затрещины пряжек
и сухая вобла
теперь уж надо мной
не имеют власти.
Настолько я живой,
насколько в счастье
зарылся подбородком,
как в пряности волос.
Не нужна мне водка
и не хочу под мост.
Не нужно мне на край,
я топчу окурок
у приоткрытых тайн.
Моя литература
неужто трезвеет?
Это свежесть и вызов.
Из произведений
ещё не написан,
поверь мне, самый 
пробуждающе леденящий
стих, не осанны,
а тот, что в ящик
кладёт и крепышей
и завалящих снобов.
Что затянется на шее
если душа узколоба.
Ты всё ещё кипишь,
а я уже живу. И мы
по-разному на мышь
лютующей чумы
глядим, я на глаза,
а ты ей на клыки.
Её нужно спасать,
друг мой, не беги.
Я тоже мастерски
бежал от всех и вся.
Широкие мазки
туда, куда нельзя
и капли субстанций
живому не сродни 
я клал, не озирался.
Нет ферзя, и ладьи
уже простыл и след,
но слышен лишь мат.
Никуда хода нет,
лишь открытый гештальт
альтернативой фигур
на опустевшей доске.
Мой кабацкий пурпур
осыпаясь, вползке
меня соседка видела 
и учитель фортепьяно 
жал жаждой эпитета
ухмылку. Пьяный
я опять пьяный, горько,
ни бэ ни мэ, по списку.
А вчера из ямы, ой как
жёнам декабриста
сказочно повезёт
со мной, с молодцом.
Не надо созывать синод,
они теряют сон
от любви великой,
конечно, как и пьянство.
Сорняк повилика
зато из книги красной. 
Я буду грязен и гол,
но через весь атлас.
Это всё ещё рок-н-ролл
или уже диагноз?
И тот вчерашний, где я?
В этой стыдливой муке.
Простите Алексея,
тут же целуйте руки,
как с барского стола
халопные объедки.
Ещё ходит молва,
что я съедобный, редкий
дерьма видно ломоть,
едва ли благодати.
Меня нужно колоть
в себя до трупных пятен,
ведь я лучший из ядов,
как гарантия гибели.
Всё хватит, стоп, снято –
это кино уже видели,
и на медленной такой
перемотке заунывной,
что пой, скука, пой.
Как же мне обрыдло
и сам бы я не кончил.
Лучше старый друг,
чем новый зодчий
несбыточных потуг.
Так что не беги, молю,
нет проку в беготне.
Не на А, но на Ю
начинается во мне
любымый алфавит, 
который я ласкал
пока не отскрепит
калитками тоска.
Я словам благодарен
и терпевшим меня,
кто в суетной опале 
из небытия,
извлекал, без мзды
меня, трепетно груб.
От летовской весны
до Юлечкиных губ.
Вот тебе, свыше дар,
я скажу особенней,
без вычурных фанфар
и искристых сопелек.
В загребущее болото
ты нырнула на риск,