и спасённая свобода
не право на деспотизм.
Не тянула меня со дна ты
сильнее, чем я грёб.
Ведь я к любви в солдаты
по совести внаём.
Хотя дыханье, как увечье 
я уже почти отринул.
К любви сердечней,
чем к желчному нарыву
я не подплывал, и
ждал конца танцуя
под радиосигналы
оглохнувшего хуя.
Потому что ты с севера
что ли? Так я праздную,
что полюбить Есенина
не за Москву кабацкую
смогла ты, похлебав
сполна дурного хереса.
Останусь я в веках
или нет, не верится,
что чрезвычайно похер
с тобой вдвоём когда.
Как и в любой эпохе –
только это и не вода,
а книги можно жечь.
Хотя лучше после
извлечения нечт
и абсорбций в мозге.
Я прежде столько якал –
лишь набирал разгон
закидывая якорь.
А что это точно он
знал я, femme fatale,
уж неприлично долго,
чтобы спорить с долгом
эту срифмовать деталь.
Я скажу ещё раз пять,
что люблю безумно.
И сомнений сумма
ни на кресте распять
не сможет и на ноль деля
не выпущу из рук огонь
хтонь в поруке круговой
не впущу как боль в тебя.
С тебя боли хватит. По́лно!
Предстоит ещё вычерпать
ту что есть. За вычетом,
что мы швартуемся к волнам, 
а мы моряки не ахти, но
было всякое в море
и больше не клюнем на горе,
и больше не выловим тину.
Кружимся линзой Френеля
под неодобренье трески
в танце. И мы так близки
и ближе нас делает время -
океан начинает с реки,
иногда даже вовсе с дождя.
Я не напрашиваюсь в мужья,
но добиваюсь руки.
Реснички и маленький ротик,
и прелести остальные
мне необходимы отныне.
Состояние чуждое, вроде,
для трижды заядлого паяца.
Но услыхав поверила ты бы:
с мылом хочу руки вымыть
я прежде, чем тебя касаться?