***

Мне гадко и боязно.
Наугад бы поездом.
А то закаты комнату
проведывают с обыском.
Смешно. Но в ком из нас
не зреет добрый сглаз?
Свет напивается из
кисло-хрустальных ваз.
Легко может нас и нет
среди печальных лент,
но можно сильно вспылить,
а пыль – это старый секрет.
Можно смотреть на век
из-под спаянных век.
Хочешь – иди на войну,
хочешь – дари ей бег.
Розовый миг весну
целует при всех в десну.
Клятву по ветру шли
к сквознякам в казну.
Мне заверни с собой
чайку с песком в прибой.
Следы мои лижет волна,
мой коктейль – темнота с водой.
Мы же на мы, даже с я.
Мы не ахти мужья.
И руки жены столь нежны,
что из них благодать и мышьяк.
Я больше люблю поезда,
чем грозди трамваев, да,
потому что свет не горит
в них ночью почти никогда.
Не мешает он размышлять,
когда вместо рожи – квашня.
В лучах я лишь искры из глаз
под молоточком вождя.
Я еду на похороны
свои сквозь эпоху войны,
с тобой я или же без –
мы одинаково холодны.
Четвергов металл и сред
застонал через запрет.
На чужбине снится, где спал,
но во сне патриотизм во вред.
Я своим дал знать коллегам
про усталость коптить небо –
был я в жизни лишь мишенью
из пособий людоеда.
Отутюжила меня, скомковала
подноготная мзда карнавала.
Я представляю интерес для науки
едва ли, как труп наркомана.
Поломанный размер,
как член, у музыки сфер –
ударь автомат с газировкой,
на зло не найдя размен.
Всё мне гадко и боязно,
что наугад бы поездом.
А что если цель моя
глухо кончается с поиском?
Что же мне русский лес?
Наилюдского срез.
На коленях в сугробе молюсь,
но словарь мне диктует бес.
За то, что в жизнь и в мир
я впивался, будто вампир
в мыльную шею жерновов,
моловших раны лир.
А до могучей правды нищ
слог от нехватки тыщ
не будет, не верещал велеречиво
как бы развращённый хлыщ.
Ты лучше мне заверни с собой
чайку с песком в прибой.
Ведь хорошо мне, если один,
но лучше я буду с тобой.