Я боялся уходить в тишину и темноту
и от страха я шумел на свету.
Уходить наверняка, я знаю, но теперь
я боюсь, что не боюсь, что уйду.

Если где-то есть бог, надеюсь, что он
не одинок, или несдобровать
нам тут на земле, если катить шаром
из его сердца в его кровать.

Я будто впервые вижу весну
с попытки двадцать восьмой.
Но в ваши года со своей зимой
ухожу, как в запой на посту.

Да иду я совсем и не в сторону вас,
и не то, чтоб иду – скалолаз.
На всё про всё одна тропА мне,
она учит уважать камни.

Я боялся уходить в тишину и темноту,
и шёл так, будто что-то краду.
Со скрипом жалобным открылась дверь,
вообще много жалоб в быту.

Показал в неизвестность только нос,
она его отняла, что у конюха блуд.
Не одних лишь мышц был пока рост,
но сифилис духа на фоне рук.

Вертел я слова, будто хулахуп,
нанизываясь кое-как на них.
Наверное, лучше вертел бы нимф,
а то порой будто дою блоху.

Я честно клянусь, что если найду
слова, что искал в дёгте, в меду,
да что там, в меду, искал и в дерьме,
то я сразу уйду, поверь мне.

Туда, где боялся тишину и темноту,
дымил до судорог народный опий.
А теперь примеряюсь, в эту или ту,
или как дитя комфорта в обе?

Я играл себя до сих пор ли‌пово,
жаждал воли, но нагуливая сало.
А жизнь - это не что бы то ни было,
жизнь - это во чтоб это ни стало.

Тишина и темнота – края диаграмм,
но тот, кто бы мог заглянуть за них
не озвучит, хоть, сука, видел где-то там
те слова на мой прощальный стих.

По детству был я мальчик для битья,
вымахал в нахального поэта.
Мы что-то теряем всегда обретя.
Вместо какой-то строки – вот эта.

Я слышу голоса из тишины и темноты
спросил – "я ли вам нужен" – "да, ты",
шепчут голоса, как в марте капе‌ль,
с той разницей, что без воды.

Они мне говорят, что я без любви
живу, и радости нет.
Не волосами в ушах, говорят они,
измеряется дряхлость лет.

Ни слепотой, ни костылём
не кончается жизнь души.
А ты так, говорят, жить спешил,
что мы скоро тебя заберём.

И вот, как будто сквозь жгучий стыд
я гипнотизирую часы.
И не то что б страшны эти бредни,
но спать ложусь при свете.

Тишина с темнотой всё тише и темней
разбухают, как на ляжке чирей.
Тем ревнительней им я должаю себя,
чем я более остро ничей.

Оторванной секундной стрелкой
уже во время, увы, невозвратной
пишу я про лопнувшую грелку
в споре с дюжей диафрагмой.

С коньяком съел конфеты я сам,
а букет незнакомке дарю.
Этот май не чужой февралю,
лишь немного теплее роса.

Потеряя себя – ничто не найдёшь,
как среди тупых – я тупейший нож,
он для демонстрации и науки,
но им даже не порезать руки.