Бля буду, чувствую, сегодня напишу.
На вашем Питере раз в неделю –
это уже редко. Мне лапшу
не вешайте про старые заслуги –
подтверждать надо титул.
И я не верю
в лёгкую прогулку стишков на досуге
и в бутафорскую кровь для виду.
Учинил кавардак – разберись с вещами
или станешь на полке с книгами
только бланком для завещаний,
чтоб не помялся. Потомки! Псина,
ты нахуй думать о них забудь.
Лучше вывали,
что там у тебя за душой. Писанина
сама взбаламутит ртуть.
Покажет время, где я халтурил,
а где был зверски искреннен.
Пока я пёрся на Меркурий,
на маяки ледяных галактик,
возвыситься до музыки сфер –
землю спиздили.
Уходил последний романтик,
вернулся грязный лицемер.
Революцию уже сделали без тебя –
так мне сказал один ехидный хуй.
Не зашиб его по матери костеря
потому, что я с цветами брёл
и так на могилку к себе же.
Хотя мысль "атакуй"
была, но достать её при нём
значило остаться вовсе без надежды.
Идеалы гибли, рождалась пустота.
Стареем рано, но взрослеем поздно.
Это не коснётся нас-то, да?
Знаешь, как среди ночи внезапно
в поту и вслух  "я блять в порядке" –
как выстрел в воздух.
Лишь смотрит укоризненно "Раптор"
красным глазом, проигрывая в прятки.
А рядом кто-то дышит тихо.
Есть он там или нету? Нету.
Как вроде бы и послевкусия крика
ничего такого, ворочался и вот те раз
отлежал себе руку, обе, может.
Колючему пледу спасибо.
"Избави господи от ласк" –
про себя – "от присутствия – тоже".
Мы люди, извращённые моралью.
Запретов нет, угрызения одни.
Смотри, мама,
как я весело играю.
Папа очень болен, больше со вчера,
когда пил, или от ПТСР с Афгана
или с иной войны.
И кажется, что эта боль сообщена
и стенам и коврам,
и будущему – рано.
Хочу поскорее вырасти, вырвать чтобы
вас из беды или хоть салатом оливье.
Но могут ли стихи из праведной злобы
подчеркнуть красоту её не опорочивши'?
Слезы лучше, чем наложенные руки,
даже если они в столе.
Я ухожу со сцены, как из матраса вши,
то есть очень неохотно в Петербурге.
Я дрожу так часто после чтива,
отдал себя, что на морозе нагим
постоял, анестезирующее пиво
не так всё сглаживает мягко впредь.
Я фантазёр, я пьяный неуч-демагог,
запомните меня таким,
но если раньше закатает в твердь,
чем я договорю, то помоги нам бог.
Трущобы Петербурга я не дочитал,
зато Москву - Петушки перечитывал трижды,
но всё же я здесь, и в Обводный канал
любовно харкаю похмельной мокротой
по отморозкам-голубям, как рыком строк
из ниоткуда пришлый
вчера в сутолоку поэтов с болота,
что обхожу теперь дворами Петропавловский острог.
Ведь есть сказать у меня кое-что,
и у тебя, и у кого-то другого еще потом.
"Всё это горестно. Ты очень ноешь, но
я тут за ответами или за праздником
со спиртом и со свечками, а хули бы?"
И боязным шёпотом –
"Про отца - соболезную, остальное - фантастика"
"Я постмодернист и вообще я накуренный".
"Что я буду дергаться? Тут кругом обложено.
Мне пригревает темечко, рядом соплеменники.
Сердце от стихов твоих крокодилом кожаным
обросло моё вплоть до мозга костного.
От стихов и от любви и до чего ни попадя.
Тут мои поребрики!
А из евреев знаю я только дядю Бродского,
а среди украинцев одного лишь Гоголя"
На том и разошлись мы с этим добряком
и тишина, которую стихами лишь утверждая,
разливалась сомнительным коньяком
с фляги из подмышки у стреляющего сигу.
И он будто подслушивал нашу речь.
"Не найдётся ли огня?" Я
хотел ответить, что нет, с психу,
но тогда бы из неё мне точно не утечь,
как рыдающая одним глазом точка – запятая.
Но утёк, и нет следа.
В среднем по больнице,
непонятно, в общем, кто от чего рыдает,
может, от обид на мир или рюмки роковой.
Я же еду в гретую постель и яства
и могу смириться,
вполне могу. Но стихам не грезится покой
даже в кошмарной прозе.
А со мной всё ясно.