Тихий вечер в деревне словно пропитался медом и пылью. Деймон стоял, прислонившись к шершавой коре старой яблони, и медленно выдыхал струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в багряном свете заката. Рядом, на покосившейся лавочке, растянулся Эдриан Пьюсси, его лицо было безмятежным, почти глупым от этого деревенского покоя. Месяц без Лондона, без навязчивого гула чего-то странного и бесконечных записей в дневнике, казалось, сгладил острые углы в душе Деймона. Но лишь казалось. Под кожей, там, где плясали цифры на шее, все еще стоял глухой гул — тихий, как отзвук далекого набата.
Эдриан затушил свою сигарету о лавочку, оставляя черную проплешину на выщербленном дереве. Поправил закатанную штанину, и его обычно расслабленный взгляд вдруг резко, по-птичьи, метнулся в сторону.
Но Деймон уже не слушал. Его внимание приковала маленькая фигурка, вынырнувшая из-за угла соседского сарая. Девочка, лет пяти, в платьице, вылинявшем от многочисленных стирок. Она неслась, спотыкаясь о кочки, и резко вцепилась в его ногу, будто в спасительный якорь. Деймон медленно перевел на нее взгляд, его пальцы автоматически, с неожиданной нежностью, коснулись ее взъерошенной макушки. И тут он услышал это. Судорожный, полный слез и ужаса шепот:
Он замер. Время споткнулось. Мир сузился до этого тихого слова, которое отозвалось в нем не памятью, а чем-то более древним — инстинктом, глубоким, как океанская впадина. Его брови взметнулись к волосам. Он посмотрел на Эдриана, качая головой — не в ответ другу, а пытаясь отряхнуть наваждение.
🐉
Деймон поднял взгляд. По пыльной тропинке к ним шел мужчина. Шел не спеша, но его походка была тяжелой, нарочитой. Лицо расплывалось в странной, недоброй улыбке, которая не дотягивала до глаз. В этих глазах, маленьких и свиных, светилась тупая, самоуверенная жестокость.
Инстинкт сработал раньше мысли. Деймон встал одним плавным, мощным движением, как вспрянувшая пружина. Он поставил девочку за свою спину, почувствовав, как она прижалась к его ногам, вся дрожа. Его собственное лицо стало маской — гладкой, холодной, лишенной эмоций. Лишь бровь приподнялась на миллиметр, а взгляд излучал ледяной, отстраненный расчет, будто он уже просчитывал траектории ударов, слабые места, точки приложения силы. Эдриан, не говоря ни слова, отошел в сторону, сложив руки на груди, его поза выражала лишь праздное любопытство.
— Как думаешь, удастся открыть группу? — голос Деймона прозвучал глухо, будто доносясь из-под толщи воды. Он стряхнул пепел на сухую, потрескавшуюся землю и прикрыл глаза, пытаясь уловить хоть что-то из того хаоса образов, что преследовал его по ночам. — Многие мою писанину принимают за песни, бредовые, но… цепляющие. Предлагают оформить, выйти на сцену. — Он открыл глаза, и в их тёмной глубине мелькнула тень чего-то дикого и необузданного. — Но я сомневаюсь. Меня мучают кошмары, Эдриан. Эти тексты… это не творчество. Это расшифровка. Только так я могу запечатлеть обрывки того, что видел. Мне кажется, это воспоминания. — Он слабо пожал плечами, жест был неестественным, скованным. — Но доказать я этого не могу.
Эдриан затушил свою сигарету о лавочку, оставляя черную проплешину на выщербленном дереве. Поправил закатанную штанину, и его обычно расслабленный взгляд вдруг резко, по-птичьи, метнулся в сторону.
— Деймон, мы же вместе учились в университете, — выдохнул он, и на его губах расползлась ухмылка, липкая и неискренняя. — Сидели на скучных лекциях, бегали от общаги в паб. Поэтому вряд ли это твои воспоминания. Скорее, горячечный бред от переутомления.
Но Деймон уже не слушал. Его внимание приковала маленькая фигурка, вынырнувшая из-за угла соседского сарая. Девочка, лет пяти, в платьице, вылинявшем от многочисленных стирок. Она неслась, спотыкаясь о кочки, и резко вцепилась в его ногу, будто в спасительный якорь. Деймон медленно перевел на нее взгляд, его пальцы автоматически, с неожиданной нежностью, коснулись ее взъерошенной макушки. И тут он услышал это. Судорожный, полный слез и ужаса шепот:
— Папа…
Он замер. Время споткнулось. Мир сузился до этого тихого слова, которое отозвалось в нем не памятью, а чем-то более древним — инстинктом, глубоким, как океанская впадина. Его брови взметнулись к волосам. Он посмотрел на Эдриана, качая головой — не в ответ другу, а пытаясь отряхнуть наваждение.
— Детка, я не твой папа, — его голос прозвучал удивительно мягко, бархатно. Он присел на корточки, ощущая под коленями холодную землю. Аккуратно разжал ее крошечные, цепкие пальчики, липкие от слез и грязи. Наклонился ближе, и его обоняние уловило два противоречивых запаха: чистый, сладковатый аромат детского шампуня и едкий, пронзительный запах страха. — Где твои родители?
🐉
— Помогите, пожалуйста, — она всхлипнула, закрыв лицо руками, и ее тонкие плечики затряслись.
Деймон поднял взгляд. По пыльной тропинке к ним шел мужчина. Шел не спеша, но его походка была тяжелой, нарочитой. Лицо расплывалось в странной, недоброй улыбке, которая не дотягивала до глаз. В этих глазах, маленьких и свиных, светилась тупая, самоуверенная жестокость.
Инстинкт сработал раньше мысли. Деймон встал одним плавным, мощным движением, как вспрянувшая пружина. Он поставил девочку за свою спину, почувствовав, как она прижалась к его ногам, вся дрожа. Его собственное лицо стало маской — гладкой, холодной, лишенной эмоций. Лишь бровь приподнялась на миллиметр, а взгляд излучал ледяной, отстраненный расчет, будто он уже просчитывал траектории ударов, слабые места, точки приложения силы. Эдриан, не говоря ни слова, отошел в сторону, сложив руки на груди, его поза выражала лишь праздное любопытство.
— Чуваки, — сипло начал незнакомец, останавливаясь в паре шагов. — Дочка совсем распоясалась, сбежала. Спасибо, что поймали. Отойдите, я ее заберу. — Его улыбка стала шире, обнажив желтые, неровные зубы.