И мир для Деймона Госфорта сузился до точки. До цели. До необходимости завершить начатое. Он двумя руками занес топор высоко над головой, мышцы спины и плеч напряглись, как тросы. Все его существо, вся накопленная ярость, все непрожитое прошлое и мучительное настоящее сконцентрировалось в этом движении.

Топор обрушился вниз.

Удар пришелся в теменную часть с такой силой, что воздух аж захлопнулся. Звук был тупым, тяжелым, влажным — точь-в-точь как удар молотом по переспелой тыкве. Череп не просто треснул — он провалился внутрь под сталью с отчетливым хрустом. Кровь не брызнула — она вырвалась наружу коротким, мощным, пульсирующим фонтаном, смешанная с мелкими серовато-белыми осколками кости и кусочками мозгового вещества, которые разлетелись веером по пыльной земле. Тело мужчины дернулось в неестественной, конвульсивной судороге, ноги забили дробь по грунту.

Деймон не остановился. Адреналин и ярость пели в его крови гимн разрушения. Он выдернул топор, с силой, заставляющей лезвие звякнуть о край развороченной черепной коробки, и нанес второй удар. Третий. Четвертый. Каждый раз — глухой, влажный, чавкающий стук, каждый раз — новые брызги, новые осколки, новые фрагменты того, что когда-то было человеком. С каждым ударом голова превращалась во все более ужасное, неописуемое месиво. Волосы, слипшиеся от крови, куски кожи, осколки черепа, розовато-серая мозговая ткань — все это сплавилось в единую, пульсирующую массу, утопающую в луже густой, почти черной крови. Кости хрустели и ломались, как сухие ветки под сапогом. От тела уже почти не исходило звуков, лишь тихое бульканье и хлюпание.

Наконец он остановился. Выпрямился. Дышал глубоко и ровно, будто только что пробежал спринт, но в глазах не было усталости — лишь холодная, пустая ясность. Его лицо, руки, рубаха были заляпаны алыми и бурыми пятнами, брызги высыхали на коже стягивающей пленкой. Он отшвырнул топор в сторону, который упал в пыль с глухим стуком, его лезвие, покрытое кровью и мелкими волокнами, блеснуло тускло в сгущающихся сумерках. Деймон вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив широкий размазанный красный мазок по щеке и скуле.

К нему, чуть пошатываясь, подошел Эдриан. Его глаза блестели нездоровым, наркоманским блеском, а в уголках губ играла восторженная улыбка.

— Вот это месиво! — захихикал он, и смех его был резким, истеричным, неприличным в этой тишине. — Бро, да я в восторге. Прям как в старые добрые. — Он схватился за плечо Деймона, оставив на окровавленной ткани отпечаток своих бледных пальцев.

Деймон посмотрел на него. Взгляд был пустым, усталым, отрешенным, будто он только что проснулся от тяжелого сна.

— Испытание номер сто пятьдесят три, Пьюсси, — сказал он глухо, голос слегка хрипел от напряжения. — Избавься от тела.

И, не оглядываясь на кровавую кашу, что осталась на земле, направился в дом, чтобы отмыть с кожи эту липкую, теплую гадость и разобраться с испуганным ребенком, спрятанным за стенами.

Эдриан, оставшись один, застонал, закатив глаза к небу, где уже зажигались первые звезды, безучастные к земной бойне.

— Вечно я за тобой убираю, кретин, — пробормотал он, но в голосе не было раздражения, лишь привычная, почти рабская покорность. Он огляделся — улица пустынна, вечерний сумрак плотным покрывалом скрыл все подробности. Чуть пошатываясь от дурмана в голове, он вытащил из внутреннего кармана короткую, темную, отполированную до блеска палочку — не маггловскую зажигалку, а свою настоящую волшебную палочку из черного дерева. Взмахнул ею резким, отточенным движением, произнеся заклинание шепотом, полным шипящих и щелкающих звуков.

🐉
Останки на земле будто сжались, потемнели, а затем растворились, втянувшись в саму почву, будто их поглотила тень. От тела не осталось ничего, кроме чуть более темного, влажного пятна на пыли, которое уже начало высыхать. Топор рядом блеснул — лезвие и рукоять стали кристально чистыми, зеркальными, будто только что сошли с точильного круга и полировочного станка. От кровавой бани не осталось и следа, кроме едкого, медного запаха в воздухе, который скоро тоже развеет ночной ветерок.