Ледяной холод просачивался сквозь тонкую ткань мантии прямо к коже. Деймон сидел в прозрачной, заколдованной наглухо будке, похожей на аквариум для самого опасного экспоната. Он не смотрел на ряды лиц в судейских мантиях, на поблескивающие очки министра, на толпу зевак на галерке. Его взгляд был опущен, уставлен на собственные ноги, закованные в тяжелые, тусклые кандалы. Они не давали даже пошевелить пальцами.

Голос судьи, торжественный и безжалостный, доносился как сквозь толщу воды. Деймон слушал собственный приговор с каменным лицом, лишь слегка сжав челюсть. Он знал, что его может ждать. Поцелуй дементора — пустота, холод и вечная агония. Или, в лучшем случае, обычное заключение в Азкабане, где сойдешь с ума от отчаяния и криков других узников. Он мысленно уже примерял на себя оба варианта, пытаясь понять, что страшнее.

И тогда он поднял взгляд. Искал в толпе одно-единственное лицо. И нашел его.

Пэнси сидела в первом ряду, отведенном для пострадавших и свидетелей. Ее обычно насмешливые, живые глаза были широко распахнуты от ужаса. Лицо, всегда такое яркое и выразительное, исказилось гримасой такой немой, всепоглощающей боли, что Деймон почувствовал, как его собственное сердце, будто независимо от воли, сжалось в ледяной ком. По ее щекам, оставляя блестящие следы, медленно катились слезы. Она не издавала ни звука, просто смотрела на него, и в этом взгляде была вся их невысказанная история, все украденное будущее, вся ярость против несправедливости мира.

Деймон нахмурился. Что-то внутри него, что-то глубокое и дикое, зарычало от бессилия. Его руки в кандалах лежали на коленях. Медленно, преодолевая тяжесть металла, он приподнял их. Пальцы, хоть и скованные, начали двигаться. Неловко, но четко. Он смотрел прямо на Пэнси, и его руки начинали говорить на языке, которому научил ее сам, в тихие вечера в библиотеке Хогвартса, когда все казалось возможным.

Моя... прекрасная... леди... — пальцы выводили каждое слово с невероятным усилием. — Мы... справимся... — Пауза. Он видел, как она всматривается, как ловит каждый жест сквозь слезы. — Даже... после смерти... я... останусь... с тобой.

— Подсудимый, не смейте передавать информацию! — рявкнул министр, и его голос, усиленный магией, гулко прокатился по залу.

Деймон даже не успел закончить фразу. Невидимый, сокрушительный удар магии вогнался ему под диафрагму. Воздух с силой вырвался из легких со сдавленным стоном. Он скривился, согнувшись пополам, кандалы звякнули, ударившись друг о друга. Боль, острая и жгучая, разлилась по всему телу. Он задышал прерывисто, через силу, и снова поднял взгляд на Паркинсон. И... усмехнулся. Кривая, дерзкая, почти безумная усмешка, которая говорила: «Видишь? Пустяки. Ничего страшного».

И в этот момент судья огласил приговор.

— Принятое решение. Деймон Госфорт изгоняется из магического общества на неопределенный срок. Волшебная палочка будет сломана. А его воспоминания, — голос судьи сделал многозначительную паузу, — будут подвергнуты полной замене и избирательному стиранию, дабы оградить общество от потенциальной угрозы и знаний, которыми он обладает.

Тишина в зале стала абсолютной. А потом ее разорвал звук, похожий на рык раненого зверя. Деймон резко вскочил, не обращая внимания на боль. Он бросился вперед, прислонив закованные в металл ладони к холодному стеклу будки, разделявшему его с Пэнси. Его глаза, всегда такие холодные и насмешливые, теперь пылали чистым, животным ужасом.
🐉

— Нет! — его голос сорвался, хриплый и полный отчаяния. — Вы не можете! Это не... Это не просто наказание! Это убийство! Вы убиваете меня!

🐉
Дверь будки открылась с щелчком. К нему шагнули два мрачных стража-аврора. Он дернулся, когда сильные руки схватили его за локти.

— Я же даже... Ничего толком не сделал с этим чертовым Волан-де-Мортом! — выкрикивал он, отчаянно пытаясь вырваться, но кандалы глушили магию, а человеческих сил не хватало. — Я был на вашей стороне! Это несправедливо! Вы стираете не преступника — вы стираете свидетеля!