Отец, прижимавший к себе матушку, старался её успокоить. Она билась, пыталась выбраться из его объятий, сжимая в руках бутылку очередного алкоголя. Она стояла у самого входа. Матушка выглядела ещё хуже: волосы были растрёпаны, уже не было той прекрасной аккуратной причёски, в которой она всегда ходила. Она билась: била ногами и руками, пытаясь оттолкнуть от себя Эзоила. Хлоя наблюдала за реакцией отца. Она хотела прибежать, обнять мать, чтобы та не грустила, но понимала: если спустится вниз, то может получить бутылкой — как от отца, так и от матери.
— Ли во иен дие! Ли во иен дие! (离我远点!离我远点! — с кит. «Держись от меня подальше! Держись от меня подальше!») — кричала мать на родном китайском. С силой размахнувшись, она ударила мужа бутылкой по плечу. — Ли во иен дие! — вновь повторила она, и Эзоил отпустил её.
Он пытался сказать ей что‑то на китайском — те слова поддержки, которые знал, — но ничего не выходило. Матушка просто не хотела слушать. Она хотела всё крушить, плакать, бить всё и всех, кто попадался ей под руку.
Родители ссорились, и это было единственное, чего боялась Хлоя. Читая книги о плохих семьях, она всегда надеялась, что их дружная и милая семья останется целой, любящей и дорогой друг другу. Но матушка считала иначе. Хлоя услышала её английский акцент, а затем и грубые слова в сторону отца.
Маленькая Хлоя забежала обратно в комнату и с сильным хлопком закрыла дверь. Крики продолжались, спокойные слова отца гулом сливались с приказами матери. Хлоя боялась этого больше всего: боялась, что семья распадётся и её перестанут любить.
Сердце колотилось как ненормальное. Руки начинали трястись, а глаза наполнялись тёплыми бледными слезами. Руки начинали потеть. Она держала руками голову, чтобы успокоиться. Крики, а потом и голос отца смешивались в гул, режущий её детский слух.
Затем послышался разъярённый рёв матери, звук разбившейся бутылки или другого стекла… и голоса замерли. Уже никто не говорил, никто не кричал: матушка успокоилась, а отца и вовсе было не слышно.
— Гин бу яо… (请不要… — с кит. «Пожалуйста, не делай этого…») — заговорила маленькая Хлоя на родном языке матери.
Через два часа в комнату постучались. Без разрешения маленькой девочки, уже лежавшей лицом в подушку, в комнату вошёл человек. Нежно присев на её кровать у её ног, он нежным движением руки погладил девочку по волосам.
— Зиаджан, во де ксяо бабобей (再见,我的小宝贝 — с кит. «Прощай, моя малышка»), — прошептал тихий голос матушки. Она встала и, покинув комнату, тихо выключила свет.
— Ли во иен дие! Ли во иен дие! (离我远点!离我远点! — с кит. «Держись от меня подальше! Держись от меня подальше!») — кричала мать на родном китайском. С силой размахнувшись, она ударила мужа бутылкой по плечу. — Ли во иен дие! — вновь повторила она, и Эзоил отпустил её.
Он пытался сказать ей что‑то на китайском — те слова поддержки, которые знал, — но ничего не выходило. Матушка просто не хотела слушать. Она хотела всё крушить, плакать, бить всё и всех, кто попадался ей под руку.
Родители ссорились, и это было единственное, чего боялась Хлоя. Читая книги о плохих семьях, она всегда надеялась, что их дружная и милая семья останется целой, любящей и дорогой друг другу. Но матушка считала иначе. Хлоя услышала её английский акцент, а затем и грубые слова в сторону отца.
Маленькая Хлоя забежала обратно в комнату и с сильным хлопком закрыла дверь. Крики продолжались, спокойные слова отца гулом сливались с приказами матери. Хлоя боялась этого больше всего: боялась, что семья распадётся и её перестанут любить.
Сердце колотилось как ненормальное. Руки начинали трястись, а глаза наполнялись тёплыми бледными слезами. Руки начинали потеть. Она держала руками голову, чтобы успокоиться. Крики, а потом и голос отца смешивались в гул, режущий её детский слух.
Затем послышался разъярённый рёв матери, звук разбившейся бутылки или другого стекла… и голоса замерли. Уже никто не говорил, никто не кричал: матушка успокоилась, а отца и вовсе было не слышно.
— Гин бу яо… (请不要… — с кит. «Пожалуйста, не делай этого…») — заговорила маленькая Хлоя на родном языке матери.
Через два часа в комнату постучались. Без разрешения маленькой девочки, уже лежавшей лицом в подушку, в комнату вошёл человек. Нежно присев на её кровать у её ног, он нежным движением руки погладил девочку по волосам.
— Зиаджан, во де ксяо бабобей (再见,我的小宝贝 — с кит. «Прощай, моя малышка»), — прошептал тихий голос матушки. Она встала и, покинув комнату, тихо выключила свет.