А тут — тишина. Тишина в письме.
Рон еще раз пробежался глазами по пергаменту, который держал в руках. Он сам отправил письмо домой всего пару дней назад. Обычное письмо, ничего особенного: спрашивал про папу, передавал привет от Гарри, жаловался на Снейпа и намекал, что неплохо бы получить какую-нибудь еду, потому от запаха из Большого зала уже тошнит (на самом деле не тошнит, но еда из дома всегда вкуснее, даже если это мамины чуть подгоревшие пирожки).
Он ожидал в ответ привычное письмо в мамином стиле, где на первой странице будут вопросы: «Ты надел теплое нижнее белье?», «Гарри нормально ест?», «Почему ты не написал раньше, я же волновалась?». Потом пару строк про папину дурацкую работу и приписку о том, что близнецы опять что-то взорвали.
Но этот раз... этот раз был другим.
Пергамент в руках был чистым, аккуратным, и строчки начинались не с привычного допроса, а с чего-то настолько невообразимого, что Рон даже протер глаза.
⠀⠀🌅🌅🌅🌅🌅🌅🌅🌅
⠀ 🏛⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀🏛
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Ронни, дорогой!
У нас все отлично. Папа получил щедрую премию за свой проект, и, возможно, его скоро повысят. Мы уже начали понемногу откладывать галеоны на свадьбу Билла и Флер — ты бы видел, какие кружева она хочет на платье, уму непостижимо!
Ты уверен, что в Хогвартсе достаточно тепло? Мне сказали, что в подземельях сыро, а ты вечно ходишь без шарфа. И следи, чтобы Гарри нормально завтракал, а то вы вечно таскаете из кладовой пирожки, а нормальную еду пропускаете.
Папа и я очень вами гордимся.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀С любовью, мама.
⠀⠀⠀⠀🏛⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀🏛
⠀⠀⠀⠀🌅🌅🌅🌅🌅🌅🌅🌅
Он дочитал до конца. Перечитал снова. И снова.
Сначала он был уверен, что его разыгрывают.
Рон откинулся на спинку стула и прищурился, глядя на письмо с таким подозрением, будто перед ним была не обычная бумага, а тот самый дневник Тома Реддла. Ну конечно! Близнецам, как всегда, нечем заняться, вот они и решили «разнообразить» жизнь своего младшего братца. Наверняка сейчас сидят у себя в квартире, хрюкают от смеха и ждут, когда рыжий начнет метаться по гостиной в панике.
Рон уже открыл рот, чтобы высказать Гарри свою гениальную теорию о заговоре Фреда и Джорджа, но на полпути замолк.
Он посмотрел на письмо внимательнее. Присмотрелся к буквам.
Почерк был абсолютно мамин. Рон узнал бы его из тысячи — эти круглые, почти детские буквы «о», которые Молли выводила с особой любовью; широкие, размашистые буквы с наклоном вправо. Даже росчерк в конце был мамин, она всегда немного нервничала, дописывая последние строчки, потому что на кухне вечно что-то кипело или взрывалось.
И запах. Рыжеволосый давно заметил, что от каждого письма исходит свой собственный запах. Запах человека, который его написал.
Рон поднес пергамент к лицу и закрыл глаза. Пахло мамой. В прямом смысле. Письмо буквально пропиталось тем уютом, который бывает только в Норе: теплый яблочный пирог с корицей, тот самый, который мама печет по воскресеньям, легкая сладковатая гарь от камина — и едва уловимая нотка свежего белья, которое сушится у огня.
Это был запах дома.
От писем близнецов пахло совсем иначе. Раньше он частенько получал от них «сюрпризы» — обычно это были клочки пергамента, которые взрывались в руках, или послания, написанные исчезающими чернилами. От них всегда разило порохом, какой-то химической дрянью и… ехидством. Да-да, у ехидства точно есть свой запах, и Рон научился его распознавать с первого вдоха.
К тому же, почерк. О, почерк близнецов не спутал бы даже слепой первокурсник. Если у мамы буквы были круглыми и аккуратными, у папы — мелкими и дергаными, то у Фреда с Джорджем… У почти всех Уизли, кстати, была эта беда. Не считая Джинни — она старательно выводила каждую буковку, потому что боялась, что её примут за мальчишку, и Перси — тот вообще писал как печатная машинка, зануда. А вот у остальных почерк напоминал то ли китайские иероглифы, которые танцевали джигу, то ли египетские символы из папиной книги про пирамиды.
