Спичка!!

Я надеюсь кто-то поучаствует в этой херне

Завтра в 11 утра по мск первый сюрприз. Вы сможете поучаствовать в этом.🌟

Начиная с этого дня таблетки должны быть на каждом посте.

Распространяйте эпидемию таблеток: в других каналах где они есть — ставьте; ставьте их на мои сообщения и сообщения друг друга.

Ставьте таблетки. Вступайте в культ таблеток.
💊

Фёдор остался сидеть в кресле, гипнотизируя пустую стену, и впервые за долгое, бесконечно долгое время почувствовал внутри что-то, похожее на боль. Не физическую. Хуже. Ту самую, которую он считал искоренённой много лет назад ампутацией всего лишнего.

Сейчас, спустя три месяца, он стоит перед высоким, в пол, зеркалом в своей петербургской квартире и смотрит на собственное отражение, словно на незнакомца. Кожа бледная, почти прозрачная, как пергамент. Глаза тёмные, запавшие, хранящие цвет бессонной ночи. На предплечье — тонкий белый шрам, происхождение которого теряется где-то между бытовой неосторожностью и неосознанным касанием чужих пальцев, так и не зафиксированным памятью. Смешно. Горько и смешно.

Он подходит к столу, берёт тяжёлый, молчащий телефон. Долго смотрит на контакт, который не подписан. Просто чёрный, вбирающий в себя свет квадрат на аватарке. Палец зависает над сенсором, не касаясь.

«Ты ждёшь, что я позвоню», — мысленно произносит он, обращаясь к пустоте. — «Ждёшь, затаив дыхание, как самоубийца перед прыжком. Но я не позвоню. Потому что это значило бы признать, что ты нужен мне. А ты не нужен. Ты — просто ошибка в расчётах. Переменная, которую я не учёл в своей безупречной теореме».

Телефон в руке молчит. Тяжёлый, равнодушный.

За окном моросит дождь. Капли стучат по жестяному подоконнику, как пальцы по расстроенным клавишам рояля. Этот звук — саундтрек его одиночества.

Он кладёт телефон обратно, экраном вниз. Достаёт из ящика стола старую, вытертую до блеска шахматную доску. Медленно, с ритуальной торжественностью расставляет фигуры — костяные, пожелтевшие от времени. Белые на одной стороне, чёрные на другой. Делает первый ход за белых. e4. Звук касания дерева о дерево — глухой, окончательный.

И ждёт.

Потому что рано или поздно Дазай придёт. Всегда приходит. Просто чтобы сделать ответный ход. Просто чтобы сидеть напротив, болтая бинтами и цитируя французских экзистенциалистов, которых он на самом деле никогда не читал, пересказывая смысл, схваченный на лету. Просто чтобы быть.

Они — две старые души, запертые в телах, которые не жалко. Хрупкие сосуды для яда. Они — слово и его отрицание, сошедшие с книжной страницы и принявшие человеческий облик. Они — рифма, неточная, но цепляющая намертво, до крови.

Deus vult.

Но никакой бог им не поможет. Потому что там, где они вдвоём, нет божественного присутствия. Есть только два чёрных зеркала, отражающих друг друга в дурную, сводящую с ума бесконечность. И тишина, которая однажды станет невыносимой.

Он делает ход за чёрных. e5.

И ждёт.

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
#зарисовка #Достозаи

Зеркала в облезлых золотых рамах утраивали пространство, создавая иллюзию лабиринта. Бархатная обивка, стёртая до тканой основы, пахла пылью и чужими трагедиями. В воздухе висел тяжёлый, приторный запах абсента. Дазай появился на полчаса позже, в распахнутом плаще, с волос стекала дождевая вода. Он прошел мимо пустых столиков, оставляя на полу мокрые следы, сел напротив и без предисловий, без единого слова, уронил голову на сложенные руки — просто глухо стукнулся лбом в столешницу.

— Я устал, — глухо, почти неразборчиво сказал он в дерево. — Смертельно устал.

Фёдор молчал, наблюдая за этой картиной. Молчал минуту, две. Время текло густо, как сироп. Потом его рука, тонкая и бледная, живущая словно отдельно от разума, сама собой потянулась вперёд. Осторожно, почти невесомо, кончики пальцев коснулись влажных тёмных волос. Жест, который невозможно было интерпретировать как угрозу. Но и как нежность — тоже. Нечто третье, рожденное в серой зоне между анатомией и теологией. То, чему они оба боялись дать имя.

Дазай поднял голову мгновенно, резко. В его глазах не было и следа усталости. Только холодное, острое, как скальпель, любопытство. Ловушка захлопнулась.

— Попался, — сказал он тихо, почти нежно, и воздух между ними стал плотным.

И Фёдор понял: это была проверка. Блистательная, циничная проверка на человечность. И он её провалил с треском.

— Deus vult, — ответил он, отнимая руку и пряча её в карман, словно улику.

— Твой бог тут ни при чём, — Дазай усмехнулся одними уголками губ, откидываясь на спинку стула. — Твой бог вообще давно умер. Просто ты, по своей бюрократической привычке, забыл оформить свидетельство о смерти. Так и живёшь с гниющим трупом веры за пазухой.

В ту ночь они впервые подошли к черте — незримой, опасной, осыпающейся краем в пропасть. И замерли на грани, не решаясь её пересечь. Дазай, глядя ему прямо в глаза, расстегнул рубашку небрежным, цирковым жестом. Под свежими слоями бинтов сочилась алым кровь — результат столкновения с чужой злой волей. Фёдор перевязывал его сам. Молча. Аккуратно. Не спрашивая ни о чём, потому что в контексте их отношений вопросы были такой же нелепостью, как цветы на поле боя.

— Твои пальцы холодные, — заметил Дазай. Его голос дрогнул, когда ледяные подушечки пальцев коснулись горячей, воспалённой кожи.

— Анемия, — солгал Фёдор, не поднимая глаз.

— Врёшь, — выдохнул Дазай. — Это потому что ты мёртвый внутри. Сплошное обморожение души.

— Как и ты, — он затянул узел, идеально ровный, хирургически точный. — Два трупа не могут согреть друг друга.

Они замерли, глядя друг на друга. В комнате пахло кровью, медицинским спиртом и чем-то ещё — тревожным, звенящим, как озон в воздухе перед сильной грозой. Или это им только казалось от близости, от которой сводило скулы.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо, почти шёпотом произнёс Дазай, глядя не в глаза, а куда-то в переносицу, туда, где, по его мнению, должна была находиться душа. — Я до сих пор не знаю, хочу ли я тебя убить собственными руками. Или… что-то другое.

— «Что-то другое» — грамматически плохая, размытая формулировка, — отозвался Фёдор, чувствуя, как пересохло в горле.

— Другой у меня нет, — губы Дазая искривила улыбка, похожая на порез. — Приходится пользоваться твоим языком. Твоими терминами. Твоей системой координат, где вместо «люблю» говорят «рационально обоснованная привязанность».

Он поцеловал его первым. Или Фёдор поцеловал его — это было уже неважно, память услужливо стерла этот момент. Важно было то, что это случилось — без нежности, без обещаний, почти агрессивно, как укус дикого зверя, загнанного в угол. Как будто они оба, движимые голодом, проверяли: есть ли в чужом теле хоть что-то живое и тёплое? Или только пустота, завёрнутая в бинты и философию?

Потом Дазай отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая капельку крови из треснувшей губы, и сказал в пустоту разделяющего их воздуха:

— Это было единственное честное, что случилось с нами за последние пять лет.

Он ушёл, не прощаясь, растворился в предрассветном тумане, как мираж.

🤎🤎🔤арисовка⭐️⭐️
🤎🤎🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
🌟🌟🔤а ивент от Кири

Молодая плоть, моё невинное дитя
Как с болотины светясь
Одна в своём болоте, и она совсем юна
Ещё на сердце даром не болит уже
И для неё мой дом, как бар в Фоли-Бержер
Хоть и Мане из меня так себе
Но весь любой твой образ стреляет в голову
Будто бы десять пуль
Это явилась то ли ангел, то ли тульпа
И раз уж так, то что поделать, deus vult

Петербург во сне всегда пахнет сыростью и воском. Этот запах въедается в лёгкие, оседает на языке горьковатым привкусом тлена и церковных свечей. Фёдор просыпается в своей квартире над каналом — один, без него, — и первое, что чувствует: холод в пальцах левой руки. Тупая, ноющая пустота, поднимающаяся от кончиков пальцев к запястью. Анемия. Или просто осень. Или тоска, которую он запрещает себе называть тоской, заменяя в уме на сухое, как больничный бланк, «дисбаланс нейромедиаторов».

Он не должен думать о Дазае. Не сейчас.

Но мысли возвращаются. Они подобны воде, точащей камень: мягкие, бесшумные, неостановимые.

Их встречи — это пунктир на карте, проведённый невидимыми чернилами. Раз в полгода, случайно, в городах, которые они не выбирали. Вена, выбеленная зимним солнцем до состояния старой кости. Стамбул, пропахший пряностями и жжёным сахаром. Захудалый порт на юге Франции, где ветер срывал с петель ставни, а соль скрипела на зубах. Без свидетелей, без протоколов, без права на последствия. Иногда это многочасовая игра в шахматы в прокуренном кафе, где сквозняк колышет салфетки. Иногда — молчание в номере отеля, полное звенящего, как натянутая струна, напряжения. Где единственным звуком становится сухой, змеиный шёпот бинтов, разматываемых с чужих рук. Никто не знает. Никто не должен.

Фёдор говорит себе, что это разведка. Изучение повадок противника. Попытка вскрыть логику того, кто мыслит так же извращённо-точно, как он сам.

Ложь, от которой пахнет ладаном и старой кровью.

Они — синонимы или антонимы. Фёдор сам когда-то бросил эту фразу, сидя напротив Дазая в баре с алыми, как венозная кровь, обоями. Тот улыбнулся — своей фирменной, пустой, детской улыбкой, за которой пряталась бездна, не имеющая дна, — и ответил, лениво растягивая слова: «Скорее рифма. Неточная, но цепляющая».

Рифма. Вот что не даёт покоя ни днём, ни в часы бессонницы.

В ту ночь в Стамбуле они сидели на крыше старого дома, подставив лица горячему ветру. Дазай пил дешёвое, отдающее чернилами вино из горлышка, свесив ноги в липкую от жары пустоту. Фёдор стоял позади, касаясь плечом ржавой, облупившейся трубы, и изучал его затылок — тёмные, влажные от духоты волосы, белые полосы бинтов, выглядывающие из-под воротника, словно край савана. Город внизу дышал жарой и гниющим мусором, его пульс отдавался в висках.

— Знаешь, Фёдор, — сказал Дазай, не оборачиваясь, и его голос звучал на удивление трезво, — я тут подумал. Если бы меня попросили дать определение тому, что между нами, я бы, пожалуй, утопился.

— Неспособность дать определение, — ответил Фёдор, глядя не на город, а на его спину, напряжённую под тонкой тканью, — тоже определение. Исчерпывающее.

Дазай обернулся, и движение это было плавным, почти звериным. В густых сиреневых сумерках его лицо, лишённое обычной шутовской маски, казалось почти красивым. Почти человеческим.

— Ты всегда так говоришь, будто читаешь лекцию по семиотике, стоя на эшафоте, — произнёс он тихо. — Сложно, красиво, бессмысленно. А на самом деле ведь просто боишься.

— Чего? — слово упало в пустоту, недостаточно тяжёлое, чтобы разбить тишину.

— Что однажды я не приду, — Дазай чуть склонил голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — И тебе придётся признать, что всё это было не игрой. Что тебе не всё равно.

«Всё это» — трусливая, куцая фраза, заменявшая им слово «мы». Потому что «мы» означало бы признание существования чего-то общего. А с признаниями у обоих было так же плохо, как с чувством самосохранения.

Потом был Париж. Вернее, не Париж — грязный бар на окраине, спрятанный в цокольном этаже и названный в честь картины Мане, которую никто из посетителей не видел.

Спасибо за таблетку. Я буду лечиться, правда.

— Ты пришла, моя маленькая смерть, — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь. Ты единственная, кто достаточно лишён благодати, чтобы остановить меня. Но ты не сможешь. Потому что, убив меня, ты убьёшь последнюю искру чувств в своей груди. Ты станешь именно такой, какой я хотел тебя видеть.

Это была ловушка. Не физическая, а метафизическая. Он хотел, чтобы его план сработал, но ещё сильнее он хотел, чтобы Уэнсдей наконец отсекла последнюю нить, связывающую её с человечеством. И этой нитью был он сам. Если она убьёт его — ритуал завершится её рукой. Если не убьёт — завершится его.

В любом случае победа оставалась за ним, а проигрыш был лишь вопросом декораций.

— Ты переоцениваешь свою значимость, Фёдор, — произнесла Уэнсдей, сжимая в руке любимое лезвие. — Ты для меня — всего лишь строчка в списке разочарований. После тебя будет другой интересный маньяк.
— Лжёшь. — Он улыбнулся и закашлялся кровью: его тело всегда было слабым, но дух — несоизмеримо сильным. — Ты пришла без поддержки. Без Мортиши, без этой глупой оборотнихи. Ты пришла попрощаться, Уэнсдей. Потому что только мы двое знаем, каково это — любить чью-то душу, а не тело. И ты боишься, что твоя душа умрёт без моей.

Он любил её. Тем чудовищным, эгоистичным чувством, каким пророк любит свой сосуд — предназначенный не для счастья, а для вмещения истины. Он хотел забрать её с собой, превратить в святую мученицу своего учения, оставив пустую оболочку жить в мире, который он считал ошибкой.

Лезвие вошло ему в грудь почти бесшумно. Фёдор не отшатнулся. Он рухнул вперёд, прямо в её холодные объятия. Уэнсдей медленно опустилась на каменный пол, чувствуя, как горячая кровь прожигает шёлк воротника. Она держала голову врага и возлюбленного на своих коленях.

— Было больно? — прошептала она, и её голос впервые за долгие годы дрогнул. Она спрашивала про удар ножом, но оба знали, что вопрос глубже. — Было больно — любить меня и всё равно выбрать пустоту вместо нас?

Фёдор поднял трясущуюся руку. Холодные, тонкие пальцы коснулись её щеки. В этом жесте не было мольбы о прощении — только констатация факта. Он улыбался той самой кроткой улыбкой, от которой у его врагов стыла кровь.

— Это был единственный грех, в котором я раскаиваюсь, — прохрипел он по-русски, и Уэнсдей, знавшая язык, всё поняла. — Ты была арифметической ошибкой в формуле чистого разума. Единственной переменной, которую я не смог исключить... потому что не хотел. Прощай, моя Уэнсдей.

Рука безвольно упала. Лиловый свет в глазах погас, сменившись чёрной, абсолютной пустотой.

Уэнсдей просидела с его телом в часовне до самого рассвета. Она не плакала — Аддамсы не истекают слезами, они высыхают изнутри. Когда первые солнечные лучи окрасили витражи в ядовитые цвета, она осознала страшную правду: ей не грустно оттого, что он мёртв. Ей грустно оттого, что она не чувствует грусти достаточно сильно. Он стерилизовал её душу своей любовью, превратив траур в тишину.

Она поцеловала его в холодный лоб — первый и последний раз, — намертво запечатлевая в памяти горьковатый, сладковатый запах тления и ладана.

Встав, Уэнсдей оставила его лежать на полу часовни, лицом к небу. Она знала: к полудню ритуал поглотит останки, и от тела не останется ничего. Так он был устроен. Фёдор Достоевский всегда убирал за собой.

— Ты хотел очистить мир от скверны, — сказала она, обернувшись в дверях. — Но единственной скверной в этом храме был ты. И теперь здесь чисто.

Она вернулась в Невермор, выпила чёрный кофе и написала новую главу для своего романа о детективе Вайпер. В этой главе главный герой убивал единственного союзника без тени сомнения.

Критики потом напишут, что это самая страшная и безнадёжная глава за всю историю литературы. Потому что в каждой строчке сквозит не ненависть, а леденящее кровь, гробовое молчание одиночества, которое можно услышать только в космосе.

Или в разбитом сердце Уэнсдей Аддамс.
➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖
#зарисовка #Достоаддамс

Знаешь, Одасаку, я иногда думаю: что бы ты сделал, если бы вдруг вспомнил? Если бы посреди этого проклятого бара на тебя обрушилась чужая память — наши разговоры, наши пьяные споры о литературе, твои слова «иди на светлую сторону» и моя ладонь на твоём плече за секунду до смерти? Ты бы посмотрел на меня иначе? Или отшатнулся бы ещё дальше, потому что я — тот, кто переписал реальность ради своей эгоистичной прихоти оставить тебя живым? Я украл у нас дружбу. Я украл у тебя право узнать меня. Я стал боссом мафии, чудовищем, которого ты не мог бы уважать. И я сделал это ради тебя — разве это не самая жалкая форма любви? Когда отдаёшь всё, а взамен получаешь это: твой холодный взгляд поверх сигаретного дыма, твой палец на спусковом крючке, твоё «мы не настолько знакомы».

Иногда я ненавижу тебя за это. За то, что ты не помнишь. За то, что мне приходится нести груз воспоминаний за двоих. А потом ненавижу себя за эту ненависть — потому что ты ни в чём не виноват. Ты просто живёшь свою жизнь, не подозревая, что где-то в складках реальности существует версия тебя, которая знала меня настоящего.

Но впрочем, это уже не важно.
➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖➖
#зарисовка #Одазаи

Ни того, ни другого. Я хочу просто смотреть на тебя, Одасаку. Хочу запомнить, как ты двигаешься, как стряхиваешь пепел, как хмуришься, когда думаешь. Ты не помнишь наши вечера здесь — те, другие. Как я клал голову на стойку и ныл, что всё бессмысленно, а ты спокойно говорил: «Допей и иди домой спать».

Он гасит сигарету. Сухо, коротко. И встаёт.

— Если делового предложения нет, я ухожу. У меня нет привычки пить с теми, кого я не уважаю.

— А если я попрошу тебя остаться? — голос срывается в тишину быстрее, чем я успеваю себя остановить.

Ода замирает. Медленно оборачивается. В его глазах ни проблеска узнавания — только холодное любопытство.

— Зачем?

— Одасаку, я скучаю.

— Повторите?..

Я улыбаюсь. Так улыбаются, когда внутри всё уже сгорело дотла.

— Я скучаю по тебе. Скучаю по твоему голосу, который не пытается загнать меня в ловушку. По твоим молчаливым взглядам, которые говорили больше, чем все мои монологи. Я скучаю по тому, чего между нами никогда не было в этом мире и никогда не будет. Я скучаю по тем вечерам, когда мы сидели здесь и ты не считал меня врагом.

Он молчит. Долго. Слишком долго для того, кто не понимает. А потом тихо произносит:

— Вы говорите так, будто знаете меня. Но я вас не знаю. И то, что вы описываете, — этого не было. Никогда.

— Знаю. — Я смотрю в стакан, где виски дрожит вместе с моей рукой. — В том-то и дело, Одасаку. Этого не было. Но для меня это реальнее всего, что есть сейчас.

— Вы больны.

— Возможно. Наверное. Или, может быть, я просто слишком сильно тебя люблю. Достаточно, чтобы уничтожить реальность, в которой ты умираешь у меня на руках. Достаточно, чтобы построить новую — где ты живёшь, но никогда не улыбаешься мне. Где ты смотришь вот так.

Ода стоит неподвижно. Его пальцы — я замечаю краем глаза — чуть сжимаются на рукаве плаща. Единственная трещина в броне.

— Вы не в своём уме, — говорит он наконец. — Я ухожу.

— Конечно. — Я поднимаю стакан в насмешливом тосте. — Иди. Тебя ждут. Твоя работа, твои сироты, твоя нормальная жизнь. Всё, что я тебе подарил.

— Подарили? — он хмурится. — Вы ничего мне не дарили. Мы чужие.

— Да. — Я допиваю виски одним глотком. — Именно это я и подарил тебе, Одасаку. Чужую жизнь. Ту, в которой ты не знаешь меня. И это единственное, что я мог для тебя сделать.

Он не отвечает. Просто разворачивается и идёт к двери. Но на пороге на мгновение задерживается.

— Я не понимаю вас, — говорит он, не оборачиваясь. — Но... у вас проблемы с головой.

Он не договаривает. Качает головой и выходит. Дверь закрывается мягко. Почти беззвучно. Почти как в тот раз — когда Одасаку в последний раз был в этом баре. Но теперь всё иначе: он уходит, чтобы жить. Уходит в мир, где я для него — лишь безжалостный босс Портовой мафии. Лишь враг.

Я допиваю виски. Пластинка заканчивается, игла скребёт по пустоте. Я кладу деньги на стойку и выхожу в ночь, зная, что через семь дней снова буду сидеть здесь. Смотреть на дверь. Ждать человека, который никогда не узнает, что я отдал за его жизнь всё, включая его любовь, который и не было.

И мне достаточно.

Потому что он дышит.

А я, кажется, разучился.

Одержимость — это когда коллекционируешь детали человека, которому ты никто. Я знаю, что он пьёт только чёрный кофе по утрам. Знаю, что трёт переносицу, когда устаёт, — я видел это в том мире, которого больше нет, и я храню эти обрывки, как вор хранит украденные драгоценности. Я выстроил вокруг него целую картотеку нежности, но для него я — пустое место, босс мафии, угроза. Его голос режет меня на лоскуты каждым равнодушным «вы». Он говорит со мной как с чужим, и я улыбаюсь, киваю, поддерживаю игру — а внутри что-то осыпается с тихим звоном.