Историческая наука обязана разбирать конкретные факты: кто отдавал приказы, кто осуществлял аресты и расстрелы, какие подразделения и формирования были задействованы, что происходило до и после трагедии.
А государственная политика памяти нередко оставляет от этой сложной картины удобную формулу: «нацисты убили евреев».
Формально это не обязательно ложь. Но такая формулировка может быть полуправдой, если из неё исчезают местные исполнители и пособники нацистского режима.

Особенно показателен вопрос о расстреле еврейских детей в Белой Церкви.

В советских и постсоветских текстах ответственность часто описывалась предельно размыто — «немцы», «оккупанты», «нацисты». Но документы и свидетельства позволяют увидеть гораздо более сложную картину участия немецких военнослужащих и украинской вспомогательной полиции.

И здесь возникает неприятный вопрос.
Если государство действительно хочет сохранять память о жертвах Холокоста, почему бы не называть всех участников преступления своими именами?
Причём речь вовсе не о коллективной ответственности украинцев.

Украинский народ не является коллективным преступником Холокоста.

Но конкретные украинские формирования, полицейские и отдельные местные жители, участвовавшие в преследовании и убийстве евреев, должны называться именно так — конкретными исполнителями и пособниками, а не растворяться в безличном слове «нацисты».

И ещё одна деталь.
На памятнике убитым детям в Белой Церкви, насколько можно судить по его надписи, не сказано прямо, что детей убили украинские полицаи.

Получается парадокс: память о детях есть. Мемориал есть. Правильные слова о Холокосте произносятся.
А вот вопрос «кто именно нажимал на спусковой крючок?» оказывается гораздо менее удобным.

А ведь историческая память начинается именно там, где мы перестаём бояться неудобных фамилий, названий подразделений и фактов.
Потому что те, кто заменяет конкретных преступников удобным собирательным образом, тот не просто упрощает историю.
Тот перевирает её.