![](data:image/svg+xml;charset=utf-8,<svg width="640" height="640" style="background-color:%2344badc;font-family:Nunito,sans-serif" viewBox="0 0 100 100" preserveAspectRatio="xMidYMid meet" xmlns="http://www.w3.org/2000/svg">
<text font-size="30" x="50%" y="50%" dy="5" fill="white" dominant-baseline="middle" text-anchor="middle">ИТ</text>
</svg>)
Forward from: ⋆₊⁺᯽࣭᯽࣭₊⁺⋆ 𝙶𝚘𝚜𝚜𝚒𝚙 𝚁𝚒𝚝𝚊 𝚂𝚔𝚎𝚎𝚝𝚎𝚛 ⋆₊⁺᯽࣭᯽࣭₊⁺⋆
— Пока никто. Но будут. Я собираю тех, кто умеет смотреть в зеркало, даже если оно треснутое.
— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой.
— Хочу, чтобы ты пошла первой. Не за мной. А рядом.
Тишина.
Такая, от которой хочется закрыть окно, даже если оно плотно заперто.
— Это не расследование, да? — медленно сказала Гермиона. — Это не о власти. Не о деньгах.
— Нет, — сказала Рита. — Это хуже.
— Хорошо, — сказала Гермиона. — Назови остальные имена.
— Завтра, — ответила Рита. — Ты пока подумай, с кем ты готова умирать.
— Оптимистично.
— Я же сказала: почти приглашение.
Она развернулась и ушла.
Гермиона осталась сидеть.
Смотрела на свиток, как на змею.
Но не бросила его в огонь.
И не выкинула.
Рита знала: она уже согласилась. Просто ещё не призналась себе.
Римус Люпин жил в доме, который почти не дышал.
Не потому что был стар — наоборот. Дом был свежим, почти аккуратным. Простые стены, чистые окна, немного книг, немного тишины, и, самое главное, — ни одной фотографии. Ни одной.
Рита стояла у калитки, курила и не торопилась входить. Вечер был прохладным. Солнце уже почти село, но свет ещё держался на линии крыш. Ветер стягивал мысли в узел.
Она не знала, почему пришла к нему второй.
Может быть, потому, что в нём не было торопливости — той, которая мешает слушать.
Может, потому, что он умел не перебивать.
А может, просто потому, что она знала: он один из немногих, кто не выгонит её сразу. Даже если надо.
Она постучала. Не магически. Рукой. Тихо, дважды.
Дверь открыл он.
Как всегда: рубашка, небрежно закатанные рукава, усталость в глазах, будто он уже знал, что она скажет.
— Рита, — мягко сказал он, будто приветствие, будто предупреждение.
— Можно войти?
— Конечно. Только… не спрашивай, как я. Всё равно солгу.
Она улыбнулась. Он отступил, впуская её внутрь.
Камин не горел. На столе остывал чай, к которому он, по всей видимости, так и не притронулся. Дом был… слишком пуст. Не мёртв, нет. Просто слишком чужой для жизни. Как декорации, в которых кто-то пытался жить по расписанию, но так и не начал.
— Ты выглядишь... тише, чем я тебя помню, — сказала Рита, садясь на диван без приглашения.
— А ты — громче. Даже молча, — ответил он, наливая ей чай. — Или это снова твой способ наброситься с предложением, от которого нельзя отказаться?
— Наоборот, — она взяла чашку, но не пила. — Предложение, от которого лучше отказаться. Но ты всё равно не сможешь.
Он сел напротив, устало посмотрел в её лицо.
— Тогда давай сразу.
Рита вынула второй свиток. Такой же.
Положила между ними.
Он не взял.
— Шестой зал, — произнесла она спокойно. — Слышал?
— Не из тех историй, которым хочется верить.
— А если он существует?
— Тогда я точно не хочу быть рядом. Особенно сейчас.
— А если я скажу, что зал... требует нас. Всех нас. По одному. Не как героев. Не как участников. А как… искривлённые отражения. Как тени от того, кем мы когда-то были.
Он посмотрел на неё внимательно. Долго.
Как будто взвешивал не слова, а то, сколько боли в каждом.
— Кто ещё?
— Грейнджер.
— Она согласилась?
— Пока думает. Но это дело времени.
— И ты… собираешь людей?
— Нет. Я собираю тех, кто не умеет не идти, даже если это разрушает их изнутри.
Он усмехнулся. Тихо.
Почти горько.
— Ты знаешь, что я стал трусом.
— Нет, — Рита наклонилась вперёд. — Ты стал человеком. Это страшнее.
Пауза. Тихая.
Снаружи залаяла собака. Где-то вдалеке — поезд.
— Я не волк, Рита. Я просто мужчина с прошлым.
— А Шестой зал хочет именно таких.
Он поднял глаза, и в них впервые сквозила не боль, а… какая-то обречённая готовность.
— Я не обещаю быть сильным.
— Я не прошу. Я просто прошу — быть.
Он кивнул.
Она встала.
— Приду за тобой, когда соберу остальных.
— Ты уверена, что ты не одна из нас?
— Я уверена, что я — не вне этого. Но я… не знаю, где моё место. Возможно, в центре. Возможно, в самом конце.
— Тогда возьми с собой лишнюю чашку чая. Там, куда мы идём, может быть холодно.
Она кивнула.
Повернулась.
И вышла — на улицу, где ночь уже разложилась, как чернильное пятно.
Сигарета зажглась в её пальцах, как вторая пауза.
Двое.
Гермиона. Римус.
Уже не вырваться.
— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой.
— Хочу, чтобы ты пошла первой. Не за мной. А рядом.
Тишина.
Такая, от которой хочется закрыть окно, даже если оно плотно заперто.
— Это не расследование, да? — медленно сказала Гермиона. — Это не о власти. Не о деньгах.
— Нет, — сказала Рита. — Это хуже.
— Хорошо, — сказала Гермиона. — Назови остальные имена.
— Завтра, — ответила Рита. — Ты пока подумай, с кем ты готова умирать.
— Оптимистично.
— Я же сказала: почти приглашение.
Она развернулась и ушла.
Гермиона осталась сидеть.
Смотрела на свиток, как на змею.
Но не бросила его в огонь.
И не выкинула.
Рита знала: она уже согласилась. Просто ещё не призналась себе.
Римус Люпин жил в доме, который почти не дышал.
Не потому что был стар — наоборот. Дом был свежим, почти аккуратным. Простые стены, чистые окна, немного книг, немного тишины, и, самое главное, — ни одной фотографии. Ни одной.
Рита стояла у калитки, курила и не торопилась входить. Вечер был прохладным. Солнце уже почти село, но свет ещё держался на линии крыш. Ветер стягивал мысли в узел.
Она не знала, почему пришла к нему второй.
Может быть, потому, что в нём не было торопливости — той, которая мешает слушать.
Может, потому, что он умел не перебивать.
А может, просто потому, что она знала: он один из немногих, кто не выгонит её сразу. Даже если надо.
Она постучала. Не магически. Рукой. Тихо, дважды.
Дверь открыл он.
Как всегда: рубашка, небрежно закатанные рукава, усталость в глазах, будто он уже знал, что она скажет.
— Рита, — мягко сказал он, будто приветствие, будто предупреждение.
— Можно войти?
— Конечно. Только… не спрашивай, как я. Всё равно солгу.
Она улыбнулась. Он отступил, впуская её внутрь.
Камин не горел. На столе остывал чай, к которому он, по всей видимости, так и не притронулся. Дом был… слишком пуст. Не мёртв, нет. Просто слишком чужой для жизни. Как декорации, в которых кто-то пытался жить по расписанию, но так и не начал.
— Ты выглядишь... тише, чем я тебя помню, — сказала Рита, садясь на диван без приглашения.
— А ты — громче. Даже молча, — ответил он, наливая ей чай. — Или это снова твой способ наброситься с предложением, от которого нельзя отказаться?
— Наоборот, — она взяла чашку, но не пила. — Предложение, от которого лучше отказаться. Но ты всё равно не сможешь.
Он сел напротив, устало посмотрел в её лицо.
— Тогда давай сразу.
Рита вынула второй свиток. Такой же.
Положила между ними.
Он не взял.
— Шестой зал, — произнесла она спокойно. — Слышал?
— Не из тех историй, которым хочется верить.
— А если он существует?
— Тогда я точно не хочу быть рядом. Особенно сейчас.
— А если я скажу, что зал... требует нас. Всех нас. По одному. Не как героев. Не как участников. А как… искривлённые отражения. Как тени от того, кем мы когда-то были.
Он посмотрел на неё внимательно. Долго.
Как будто взвешивал не слова, а то, сколько боли в каждом.
— Кто ещё?
— Грейнджер.
— Она согласилась?
— Пока думает. Но это дело времени.
— И ты… собираешь людей?
— Нет. Я собираю тех, кто не умеет не идти, даже если это разрушает их изнутри.
Он усмехнулся. Тихо.
Почти горько.
— Ты знаешь, что я стал трусом.
— Нет, — Рита наклонилась вперёд. — Ты стал человеком. Это страшнее.
Пауза. Тихая.
Снаружи залаяла собака. Где-то вдалеке — поезд.
— Я не волк, Рита. Я просто мужчина с прошлым.
— А Шестой зал хочет именно таких.
Он поднял глаза, и в них впервые сквозила не боль, а… какая-то обречённая готовность.
— Я не обещаю быть сильным.
— Я не прошу. Я просто прошу — быть.
Он кивнул.
Она встала.
— Приду за тобой, когда соберу остальных.
— Ты уверена, что ты не одна из нас?
— Я уверена, что я — не вне этого. Но я… не знаю, где моё место. Возможно, в центре. Возможно, в самом конце.
— Тогда возьми с собой лишнюю чашку чая. Там, куда мы идём, может быть холодно.
Она кивнула.
Повернулась.
И вышла — на улицу, где ночь уже разложилась, как чернильное пятно.
Сигарета зажглась в её пальцах, как вторая пауза.
Двое.
Гермиона. Римус.
Уже не вырваться.