![](data:image/svg+xml;charset=utf-8,<svg width="640" height="640" style="background-color:%2344badc;font-family:Nunito,sans-serif" viewBox="0 0 100 100" preserveAspectRatio="xMidYMid meet" xmlns="http://www.w3.org/2000/svg">
<text font-size="30" x="50%" y="50%" dy="5" fill="white" dominant-baseline="middle" text-anchor="middle">ИТ</text>
</svg>)
Forward from: ⋆₊⁺᯽࣭᯽࣭₊⁺⋆ 𝙶𝚘𝚜𝚜𝚒𝚙 𝚁𝚒𝚝𝚊 𝚂𝚔𝚎𝚎𝚝𝚎𝚛 ⋆₊⁺᯽࣭᯽࣭₊⁺⋆
— Это не легенда, — сказала она. — Это дверь. Шестой зал существует. И он… уже нас чувствует.
— А зачем ему мы? — бросила Бритта, прищурившись. — Зачем Реддл бы пошёл туда? Или ты? Или он? — кивок на Тайлера.
Тайлер улыбнулся.
— Потому что проклятие — это не всегда ловушка. Иногда это... приглашение.
— Я не понимаю, — Гермиона сжала пальцы крепче. — Что мы здесь делаем, на самом деле?
Рита посмотрела на неё.
Медленно.
Слишком долго.
— Ты не задаёшь главный вопрос, — произнесла она. — Зачем именно вы?
Тишина.
Пауза.
Треснула доска под чьей-то ногой.
Оливер подошёл ближе.
— Хорошо. Допустим, всё это правда. Зал. Проклятье. Вызов. Ты зачем всё это начала?
Рита выдохнула.
Не дрожащий, не злой — трезвый выдох.
— Потому что это не я вас выбрала.
— А кто? — спросил Люпин.
— Зал.
Она не объясняла. Не нужно было.
Потому что они все знали.
Кожа помнила.
Ночи — шептали.
Каждый чувствовал: он не просто позван. Он — уже внутри.
И когда Гермиона прикоснулась к свитку — ткань вздрогнула. На её пальцах выступили капли чернил, будто кровь старых слов.
И в комнате стало на несколько градусов холоднее.
— С этого начинается всё, — сказала Рита. — Мы активируем Зал. Через каждого из нас. По одному. По имени. По выбору.
— Мы войдём туда? — спросил Вуд.
— Не совсем, — тихо сказала Бритта. — Он войдёт в нас.
Тишина.
И в этой тишине — шорох. Едва слышный. В углу, где нет ни дверей, ни окон.
Как будто кто-то прошёл мимо.
Но никто не двигался.
Шестеро.
Зал слушал.
Свиток был сухой на ощупь. Как кожа, выгоревшая на солнце.
Гермиона держала его, но что-то… не давало отпустить.
Пальцы не хотели разжиматься.
— Гермиона, — голос Люпина был тихим, — ты можешь остановиться.
— Поздно, — прошептала она.
Внутри неё что-то щёлкнуло. Не больно. Просто… словно хрящ в шее.
Комната исчезла.
Звук ушёл.
Лица растворились.
Перед ней — зеркало.
Потрескавшееся, но живое.
В нём — она. Но не она.
Та, другая, была… высушенной.
Рядом с ней — Гарри, мёртвый взгляд. Рон, иссечённый шрамами. Джинни, сгоревшая изнутри.
Другая Гермиона сидела на посту Министра, в роскошном кабинете. Одна.
Без сопротивления. Без войны.
Она сдалась.
— Я спасла себя, — сказала та.
— Ты предала их, — ответила настоящая Гермиона.
— Они умерли бы в любом случае. А я... живу.
— Это не жизнь.
— Тогда покажи мне свою.
Гермиона замерла.
За её спиной в зеркале — Рита. Вуд. Люпин. Бритта. Тайлер.
И все... мертвы.
Кровь, пепел, разбитые глаза.
И она — снова одна.
Снова живая.
Снова предавшая.
Она выдернула руку от свитка.
Резко.
Комната вернулась.
Она стояла. Бледная. Пот на висках. Лицо — каменное.
— Что ты видела? — спросила Рита.
Гермиона не ответила сразу.
Потом посмотрела на неё.
— Себя. Победившую.
И это было ужаснее всего.
Она отступила в тень. Села. Пила воду, дрожащими пальцами.
Свиток остался на столе.
Почернел ещё сильнее.
— Кто следующий? — спросил Тайлер, усмехаясь.
— Я, — сказал Люпин.
Тихо.
Как будто ему это снилось уже давно.
Свиток ждал.
Он уже не был просто бумагой. Он дышал, пульсировал. Будто его напитывали чужими страхами, и теперь он становился чем-то живым.
Голодным.
Люпин прикоснулся к нему, как к чужой ране — бережно, но без пощады.
На миг показалось, что ничего не произошло.
Но потом...
Комната исчезла.
Просто испарилась.
Он оказался в лесу.
Старом. Знакомом. Невыносимо любимом и ненавидимом одновременно.
Запах мокрых листьев. Запах крови. Запах луны.
— Римус, — раздался голос.
Он узнал его сразу.
Сириус.
Люпин обернулся.
На поляне стояли они все.
Сириус. Джеймс. Питер. Лили.
Все живы. Все молодые. Все — до той войны.
Сириус подошёл.
Растянул губы в улыбке.
— Ты так и не простил меня.
— Я…
— Ты не простил себя. Потому что выжил. Потому что смолчал. Потому что не остановил.
— Я не мог.
— А ты пытался?
Лили смотрела на него с нежностью.
Питер — со страхом.
Джеймс — с разочарованием.
— Ты был волк, — сказал он. — Но был нашим другом.
— Я и остался.
— Нет, Римус, — тихо сказала Лили. — Ты стал своим собственным проклятьем. Ты носишь в себе нас всех, как в могиле.
— А зачем ему мы? — бросила Бритта, прищурившись. — Зачем Реддл бы пошёл туда? Или ты? Или он? — кивок на Тайлера.
Тайлер улыбнулся.
— Потому что проклятие — это не всегда ловушка. Иногда это... приглашение.
— Я не понимаю, — Гермиона сжала пальцы крепче. — Что мы здесь делаем, на самом деле?
Рита посмотрела на неё.
Медленно.
Слишком долго.
— Ты не задаёшь главный вопрос, — произнесла она. — Зачем именно вы?
Тишина.
Пауза.
Треснула доска под чьей-то ногой.
Оливер подошёл ближе.
— Хорошо. Допустим, всё это правда. Зал. Проклятье. Вызов. Ты зачем всё это начала?
Рита выдохнула.
Не дрожащий, не злой — трезвый выдох.
— Потому что это не я вас выбрала.
— А кто? — спросил Люпин.
— Зал.
Она не объясняла. Не нужно было.
Потому что они все знали.
Кожа помнила.
Ночи — шептали.
Каждый чувствовал: он не просто позван. Он — уже внутри.
И когда Гермиона прикоснулась к свитку — ткань вздрогнула. На её пальцах выступили капли чернил, будто кровь старых слов.
И в комнате стало на несколько градусов холоднее.
— С этого начинается всё, — сказала Рита. — Мы активируем Зал. Через каждого из нас. По одному. По имени. По выбору.
— Мы войдём туда? — спросил Вуд.
— Не совсем, — тихо сказала Бритта. — Он войдёт в нас.
Тишина.
И в этой тишине — шорох. Едва слышный. В углу, где нет ни дверей, ни окон.
Как будто кто-то прошёл мимо.
Но никто не двигался.
Шестеро.
Зал слушал.
Свиток был сухой на ощупь. Как кожа, выгоревшая на солнце.
Гермиона держала его, но что-то… не давало отпустить.
Пальцы не хотели разжиматься.
— Гермиона, — голос Люпина был тихим, — ты можешь остановиться.
— Поздно, — прошептала она.
Внутри неё что-то щёлкнуло. Не больно. Просто… словно хрящ в шее.
Комната исчезла.
Звук ушёл.
Лица растворились.
Перед ней — зеркало.
Потрескавшееся, но живое.
В нём — она. Но не она.
Та, другая, была… высушенной.
Рядом с ней — Гарри, мёртвый взгляд. Рон, иссечённый шрамами. Джинни, сгоревшая изнутри.
Другая Гермиона сидела на посту Министра, в роскошном кабинете. Одна.
Без сопротивления. Без войны.
Она сдалась.
— Я спасла себя, — сказала та.
— Ты предала их, — ответила настоящая Гермиона.
— Они умерли бы в любом случае. А я... живу.
— Это не жизнь.
— Тогда покажи мне свою.
Гермиона замерла.
За её спиной в зеркале — Рита. Вуд. Люпин. Бритта. Тайлер.
И все... мертвы.
Кровь, пепел, разбитые глаза.
И она — снова одна.
Снова живая.
Снова предавшая.
Она выдернула руку от свитка.
Резко.
Комната вернулась.
Она стояла. Бледная. Пот на висках. Лицо — каменное.
— Что ты видела? — спросила Рита.
Гермиона не ответила сразу.
Потом посмотрела на неё.
— Себя. Победившую.
И это было ужаснее всего.
Она отступила в тень. Села. Пила воду, дрожащими пальцами.
Свиток остался на столе.
Почернел ещё сильнее.
— Кто следующий? — спросил Тайлер, усмехаясь.
— Я, — сказал Люпин.
Тихо.
Как будто ему это снилось уже давно.
Свиток ждал.
Он уже не был просто бумагой. Он дышал, пульсировал. Будто его напитывали чужими страхами, и теперь он становился чем-то живым.
Голодным.
Люпин прикоснулся к нему, как к чужой ране — бережно, но без пощады.
На миг показалось, что ничего не произошло.
Но потом...
Комната исчезла.
Просто испарилась.
Он оказался в лесу.
Старом. Знакомом. Невыносимо любимом и ненавидимом одновременно.
Запах мокрых листьев. Запах крови. Запах луны.
— Римус, — раздался голос.
Он узнал его сразу.
Сириус.
Люпин обернулся.
На поляне стояли они все.
Сириус. Джеймс. Питер. Лили.
Все живы. Все молодые. Все — до той войны.
Сириус подошёл.
Растянул губы в улыбке.
— Ты так и не простил меня.
— Я…
— Ты не простил себя. Потому что выжил. Потому что смолчал. Потому что не остановил.
— Я не мог.
— А ты пытался?
Лили смотрела на него с нежностью.
Питер — со страхом.
Джеймс — с разочарованием.
— Ты был волк, — сказал он. — Но был нашим другом.
— Я и остался.
— Нет, Римус, — тихо сказала Лили. — Ты стал своим собственным проклятьем. Ты носишь в себе нас всех, как в могиле.