отцовский пиджак висит на мне, как судьба. чуть великоват в плечах, пропитан его табаком, дорогим одеколоном и молчанием. в кармане пуговица, которую он так и не пришил.
и я не пришил тоже.
пусть висит, как доказательство того, что мы оба были не до конца собраны.
его черты упрямо проступают в зеркале: нос, взгляд, привычка стискивать челюсть в гневе и тихо убирать руки, когда хочется обнять.

я ношу в себе его голос — в интонациях. его характер — в том, как я ухожу в одиночество. его стойкость — в том, что не ломаюсь, даже когда трещит всё под кожей.
и любовь — моя мать,
светлая, как обещание в ясном детстве, непоколебимая в преданности. её намерения были так чисты, что, наверное, из-за них я и не утонул.
она была пылом, он — огнём под кожей.

она — слово, он — молчание.
и всё это — внутри меня.

я искал в себе изъяны, разглядывая наши с ним сходства, слушал ее слова, как обвинения:
«вот здесь ты стал, как он» — и пугался.
отец был для меня врагом.
молчаливым, холодным, резким.
не тем, кого любишь, а тем, от кого защищаешься.
я рос в контраст к нему. строил себя назло, доказывая, что другой.
мягче. лучше. свободней.
но с годами я начал видеть в нём не только боль. не только страх, а хребет. основу.
любовь, не показанную, но прожитую.

и теперь,
когда я надеваю его пиджак, смотрю в зеркало, ловлю свои жесты, я вижу:
он был героем.
и я — его продолжение.