День шестой. Порой кажется, будто уже прошла целая вечность с того момента, когда я переступил порог этой резиденции, и в то же время — не прошло и мгновения. Сегодняшний день был соткан из той самой материи, которую мир называет «повседневностью», а я — продолжением моего прежнего, скромного служения в Витторио-Венето.
ㅤС раннего утра — обычная череда дел, которые называются «вход в должность». Мне, как обычно, принесли пачку бумаг, из которых я сразу понял: Венеция пишет слишком много писем. Поздравительных, просительных, сердитых, умных, не очень. Я читал их достаточно долго и отвечал на некоторые собственной рукой, потому что печатная машинка мне не особо нравится. Потом, в полдень — встреча с викарием и двумя приходскими священниками. Говорили о приходах, о ремонте, о том, что молодёжь стала редко ходить на мессы. Один из святых отцов был мрачен. Я сказал ему, что Бог не так уж огорчается из-за пустых скамей — Он больше огорчается из-за пустых серий. Он посмотрел на меня тогда с сомнением. Что ж, пусть сомневается; я и сам, честно говоря, сомневаюсь в половине того, что говорю, — это кажется, называется смирением, а иногда просто осторожностью.
А теперь буду рассказывать о том, о чём монахини, думаю, будут помнить ещё долгое время, а я — до конца собственной жизни.
ㅤРечь пойдёт сейчас о той части дня, которая была мне действительно необходима. Этот город, моя паства, давит вовсе не стенами, а любовью. Слишком громкой, слишком почтительной. И я, на сей раз, решил пройтись. Без свиты, без всякого величия и сопровождения. Дзуккетто я, по своей старой привычке, сунул в карман пальто, инстинктивно пряча её глубже в карман. Титул — это ведь тяжёлый бархат, в нём трудно дышать. А без дзуккетто я снова становлюсь просто «отцом Альбино», одним из тысяч священников, которые каждый раз возвращаются домой, стирая с обуви грязь.
ㅤНа улице делла Мадонна я остановился послушать, как ругаются двое мужчин из-за подмоченного салата. Они, конечно же, не видели меня в упор, хотя я стоял в двух шагах. Для них я — пустое место, часть пейзажа, как колонна или спящий кот. Это и есть настоящая свобода. Я дошёл до Дорсодуро, к Джудекке. Ветер с лагуны пахнет не солью, а гнилым деревом и остывшим кофе. И тут из подворотни, из густой тени, где запах тины смешивается с запахом дешевого вина, вывалился он.
Молодой мужчина, лет тридцати, не больше. Рубаха расстегнута, куртка висит на одном плече. От него несло чем-то кислым так, что, казалось, этот запах можно и вовсе потрогать руками. Он покачнулся и уставился на меня. В его глазах не было ни злобы, ни страха — только мутная, тяжёлая пустота человека, который выпил слишком много, чтобы чувствовать что-либо, кроме тяжести собственной головы. Я замедлил шаг, а внутренний голос шепнул: «Перейди на другую сторону, Лучиани. Он ведь сейчас, возможно, на тебя нападёт.»
Но ноги сами несли меня вперёд. Я смотрел на этого человека как врач смотрит на пациента. Мне стало до боли жаль его — этого несчастного, который несёт столько яда, что ему физиологии необходимо выплеснуть его на первого встречного.
— Добрый день, — сказал я, поравнявшись с ним. Голос у меня прозвучал рано. Я сейчас не планировал ни поучать, ни бежать куда подальше.
ㅤПока я просто стоял и смотрел на него, молясь не о своей безопасности, а о том, чтобы Господь снял с его глаз эту пелену, но мужчина вдруг шагнул ко мне, вторгаясь в моё личное пространство, и именно тогда он размахнулся. Удар пришёлся в левую щеку. Не кулаком — костяшками пальцев. Звук был глухим, а боль пришла мгновенной вспышкой. Мир качнулся. Я поднял руку, чтобы ощупать лицо, и почувствовал, как щека наливается жаром и постепенно опухает.
ㅤА пьяница, сам напугавшись собственного резкого удара, пробормотал ругательство и, пошатываясь, скрылся из моего вида. Первым побуждением была обида. Это было чувство абсолютной, звенящей ясности. Вот оно, Евангелие в его самой неприглядной форме. Я тогда думал о том, что же мне теперь делать? Закричать? Позвать полицию? Но какой в этом смысл? Посадить его на ночь? Выписать ему штраф, который не удастся оплатить?