акт 3
босая и полая.
во мне эхом раздаётся каждое слово и
это спокойно.
комнаты наполняются буквами и остаются равнодушными и пустыми.
застывший гранатовый сок в моих венах и слабеньких пальцах, —
испив чашу до дна, можно остаться на ночь,
но тебе не понравится, так что лучше не стоит.
а то там и скалы, и чайки, и море,
и клювы под рёбрами, и ветер со смертью, и я являюсь
каждой деталью этой картины.
не часть, а целая.
не холст, но масло.
себе не верю, но требую веры
(хотя казалось бы — в храме моего тела уже двадцать лет стоит музей восковых фигур, сувенирный магазин и крохотная часовня, в которой не молятся, а всё время пытаются украсть тонкие свечи за десять рублей и те, что подороже за пятьдесят).
мне будто больше нечего бояться.
шторм не оставил на скале и камня, разлетелись все чайки, бросив голодных детей в маленьких гнёздах, —
никогда не поздно ошибаться,
хотеть признания,
просить безопасности,
быть разнесённой по миру птицами, морским течением и ритмом огня, на месте которого ожог —
кому-то раньше принадлежало моё сердце.
я была ещё до того, как придумали любовь,
и останусь после, когда любви не станет.
должно же в этом небезупречном мире быть что-то постоянное.
слушай, у меня с собой ничего нет,
могу предложить тебе только свои бесполезные губы, берёшь?
босая и полая.
во мне эхом раздаётся каждое слово и
это спокойно.
комнаты наполняются буквами и остаются равнодушными и пустыми.
застывший гранатовый сок в моих венах и слабеньких пальцах, —
испив чашу до дна, можно остаться на ночь,
но тебе не понравится, так что лучше не стоит.
а то там и скалы, и чайки, и море,
и клювы под рёбрами, и ветер со смертью, и я являюсь
каждой деталью этой картины.
не часть, а целая.
не холст, но масло.
себе не верю, но требую веры
(хотя казалось бы — в храме моего тела уже двадцать лет стоит музей восковых фигур, сувенирный магазин и крохотная часовня, в которой не молятся, а всё время пытаются украсть тонкие свечи за десять рублей и те, что подороже за пятьдесят).
мне будто больше нечего бояться.
шторм не оставил на скале и камня, разлетелись все чайки, бросив голодных детей в маленьких гнёздах, —
никогда не поздно ошибаться,
хотеть признания,
просить безопасности,
быть разнесённой по миру птицами, морским течением и ритмом огня, на месте которого ожог —
кому-то раньше принадлежало моё сердце.
я была ещё до того, как придумали любовь,
и останусь после, когда любви не станет.
должно же в этом небезупречном мире быть что-то постоянное.
слушай, у меня с собой ничего нет,
могу предложить тебе только свои бесполезные губы, берёшь?