#зарисовка
//Сюжетная, как я поняла, стодневка от Feliks-ks-ks, там пока ток одна серия, но уж очень мне понравилось
Феликс с гордостью может сказать, что ему есть целые восемь с половиной лет. Чуть менее гордо может не то что сказать, — признать скорее, — что после первых уколов от дядьки в халате, плакал как ребёнок (поэтому, как советует дядька, Феликс ничего не говорит маме об уколах, чтобы она не узнала о его ребяческом плаче).
Ему восемь с половиной и он не имеет ни малейшего понятия, что за вопрос такой: "что ты". Может, дядьке в школе не говорили, что на "что" обращаются только к неживому. Поэтому Феликс гордо хвастается знанием различия между "кто" и "что". Он говорил это по-доброму, честно-честно! Мама на него уже ругалась за это, так что он уже знает различия между подшучиванием и издевательством. Обещать готов, что не врёт! Он не знает, почему дядька разозлился!
Но дядька злится, и Феликс не знает, что с этим сделать.
(Феликс просто решает сосредоточиться на том, чтобы снова не плакать.)
***
Феликсу одиннадцать, и он уже умеет не плакать. Просто дуется и пакостит там, где может сделать это без последствий.
Феликс также... подозревает, наверное? Что с уколами что-то не так. Он всегда болеет только после уколов. Но благодаря уколам дядька однажды сделал ему крутую руку, которая тихо-тихо жужжит и, конечно, иногда немного болит (а уколы перед этим были просто худшими, фу). Но она очень крутая, ясно? Поэтому Феликс честно обещает не рассказывать про неё маме, таская перчатки до тех пор, пока дядька не придумает, как её замаскировать. И это ещё круче, потому что теперь он как какой-то спецагент из фильмов: со своим тёмным секретом и с очень-очень крутым дизайном.
Феликса спрашивают: "что ты?", и он, ни на секунду не отвлекаясь от обновления в своей потрясной руке и куче её кнопочек и швов, рассеяно отвечает: "человек".
Потому что теперь вопрос "что ты" имеет смысл, и несмотря на то, что все они уже который год сидят под землёй в безопасности, у них всё ещё есть уроки литературы, на которых в них пытаются запихать самое унылое чтиво на свете, в которое входит и всё это "бесконечно вечное", "сакральный смысл" и бла-бла-бла. Феликс бурчит на них только совсем немного, потому что у учителя есть огромный шрам на лице, который всё ещё круче, чем его новая рука. Такой крутой чувак точно должен знать толк в отличных вещах.
Феликс просто... ещё не смог это понять.
***
Феликс понял.
Господи, нахрен, боже, он понял.
Феликсу где-то около семнадцати, и все его конечности состоят из железяк. Его пальцы стучат друг о друга с таким звуком, точно он ключами бренчит. Он может просто... снять свои ноги. А его ли это ноги? Типо, это просто... эти ноги.
У него больше нет своих конечностей, кроме головы. И этот чувак в халате уже начинает менять ему внутренности.
Он меняет ему внутренности.
У него жужжит что-то рядом с лёгкими. Жужжит, когда он говорит, жужжит, когда он ест, жужжит, даже когда он просто пытается уснуть. Он может выкрутить чувствительность также, как он может её просто... выключить.
Чувак в халате спрашивает снова, и теперь у Феликса ползёт по горлу желчью понимание, зачем он интересуется тем, "что" Феликс такое.
Феликс упрямо отвечает "человек", даже когда абсолютно точно "случайно" видит рядом с собой книжонку с термином "киборг". Снова, и снова, и снова. Старик теперь в разы чаще задаёт этот вопрос, а Феликс продолжает шарманкой "человек", доводя ответ до автоматизма.
У него всё ещё есть лицо, похожее на лицо его матери.
Маме, рассуждает Феликс, рассказывать уже поздно.
***
