🐉ринцу Эйгону в ту пору было тринадцать, Хелейне одинадцать, Эймонду десять, Дейрону шесть. И Эйгон, и Хелейна уже летали: она на Пламенной мечте, принадлежавшей ранее Рейне, Черной жене Мейгора; он на молодом Солнечном огне, коего считали прекраснейшим в мире драконом. Даже у Дейрона, еще не летавшего, подрастала серо-голубая красавица Тессарион.
🐉осле коронации королевские гвардейцы сопроводили Эйгона к его дракону – великолепному созданию с сияющей золотой чешуей и бледно-розовыми перепонками. Этот дракон, похожий на утреннюю зарю, носил имя Солнечный огонь. Король, по словам Манкена, трижды облетел вокруг города и опустился наземь в стенах Красного замка.
🐉ак бы Эйгон и оставался, отсиживаясь в своем укрытии, не причиняя никому вреда, глуша боль вином и скрывая ожоги под одеждой простолюдина, если бы на Драконий камень не прилетел Солнечный огонь. Никто не может сказать, что потянуло его туда. Смутная память о дымной горе, где он вылупился? Или же он каким-то образом почуял короля даже на таком расстоянии, за морем, и прилетел воссоединиться со своим наездником? Септон Евстахий полагает даже, что Солнечный чувствовал, как отчаянно нуждается в нем Эйгон, но кому ведомо сердце дракона?
🐉а девятый день двенадцатой луны 130 года величественный золотой дракон, гордость короля Эйгона, испустил дух там же, куда упал после битвы. Король горько рыдал; он приказал, чтобы его кузину леди Бейлу вывели из подземелья и убили.
🐉азывайте это как хотите: смелостью, безумием, счастливым случаем, волей богов или капризом дракона. Кто может проникнуть в разум такого чудища? Так или иначе, Вхагар встала, взревела, порвала свои цепи и взвилась в воздух! Так юный Эймонд стал драконьим наездником и дважды облетел вокруг башен замка.
🐉жейкерис, уже понимавший, хоть и смутно, смысл его оскорблений, снова бросился на врага, а Люцерис выхватил свой кинжал и полоснул Эймонда по лицу, задев правый глаз. Когда наконец прибежали грумы, принц катался по земле, воя от боли, а Вхагар ревела, вторя ему.
🐉осле коронации королевские гвардейцы сопроводили Эйгона к его дракону – великолепному созданию с сияющей золотой чешуей и бледно-розовыми перепонками. Этот дракон, похожий на утреннюю зарю, носил имя Солнечный огонь. Король, по словам Манкена, трижды облетел вокруг города и опустился наземь в стенах Красного замка.
🐉ак бы Эйгон и оставался, отсиживаясь в своем укрытии, не причиняя никому вреда, глуша боль вином и скрывая ожоги под одеждой простолюдина, если бы на Драконий камень не прилетел Солнечный огонь. Никто не может сказать, что потянуло его туда. Смутная память о дымной горе, где он вылупился? Или же он каким-то образом почуял короля даже на таком расстоянии, за морем, и прилетел воссоединиться со своим наездником? Септон Евстахий полагает даже, что Солнечный чувствовал, как отчаянно нуждается в нем Эйгон, но кому ведомо сердце дракона?
🐉а девятый день двенадцатой луны 130 года величественный золотой дракон, гордость короля Эйгона, испустил дух там же, куда упал после битвы. Король горько рыдал; он приказал, чтобы его кузину леди Бейлу вывели из подземелья и убили.
🐉азывайте это как хотите: смелостью, безумием, счастливым случаем, волей богов или капризом дракона. Кто может проникнуть в разум такого чудища? Так или иначе, Вхагар встала, взревела, порвала свои цепи и взвилась в воздух! Так юный Эймонд стал драконьим наездником и дважды облетел вокруг башен замка.
🐉жейкерис, уже понимавший, хоть и смутно, смысл его оскорблений, снова бросился на врага, а Люцерис выхватил свой кинжал и полоснул Эймонда по лицу, задев правый глаз. Когда наконец прибежали грумы, принц катался по земле, воя от боли, а Вхагар ревела, вторя ему.