-Ты танцуешь, а я следую за тобой, стиснув зубы, словно мне это не нравится. Ты касаешься меня, а я делаю вид, что не замечаю, но кожей ловлю каждый миг. Ты смеёшься надо мной, я отворачиваюсь, потому что из-за глупой гордости не могу позволить себе улыбнуться в ответ. Ты моё проклятие… Но разве виноват я, что проклят тобой?..
Хвост бессильно опускает, предвещая конец раздирающего монолога. Кончики пальцев нежно проводят по престолу, осторожно отпуская его. Парень разворачивается и стук ботинок снова заполняет комнату, пока не исчезает за тяжёлыми дверьми, оставляя святыню одну.
Когда Амон выходит, тяжесть зала остаётся позади, но внутри ничего не становится легче. Небо над головой тёмное, воздух прохладный, но не способный остудить его. Он задерживается на пороге на секунду — не потому что сомневается, а потому что чувствует, как что-то внутри окончательно рушится.
И он позволяет этому всему поглотить его.
Хвост бессильно опускает, предвещая конец раздирающего монолога. Кончики пальцев нежно проводят по престолу, осторожно отпуская его. Парень разворачивается и стук ботинок снова заполняет комнату, пока не исчезает за тяжёлыми дверьми, оставляя святыню одну.
Когда Амон выходит, тяжесть зала остаётся позади, но внутри ничего не становится легче. Небо над головой тёмное, воздух прохладный, но не способный остудить его. Он задерживается на пороге на секунду — не потому что сомневается, а потому что чувствует, как что-то внутри окончательно рушится.
И он позволяет этому всему поглотить его.