Ночь. Дождь стучал по крыше и стёклам густой, однотонной дробью, словно пытаясь засыпать всё вокруг. Двор утопал во тьме, мокрый и безмолвный, лишь изредка разрываемый синими щелями молний, на мгновение отбрасывающих причудливые тени от спящих деревьев. В поместье «Вейлкрест» давно вымерли все огни, утонули в снах. Все, кроме одного.
В одном из окон горел тусклый, неровный островок тепла. Свет не лампы, а простой восковой свечи, упрямый и живой. Он плясал на столе, мягко скользил по тёмному дереву, задерживался на стеклянном боку чернильницы, ласкал пальцы юноши, сжимавшие гусиное перо.
Молодец склонился над страницами толстого блокнота. Перо его не писало, оно царапало, выцарапывало строчку за строчкой, будто вырубая слова прямо из каменной стены тишины, что давила со всех сторон. Шпаргалки? Список покупок? Планы на день? Нет. Это были мысли. Мысли, которые, не будь они излиты на бумагу, начали бы кружить в черепной коробке с бешеной скоростью, превращаясь в навязчивый, невыносимый гул.
За окном громыхнуло глухо, будто где-то далеко перевернули гигантскую пустую бочку. Свет молнии вспыхнул и погас, и следом дождь, будто разозлённый, ударил по стеклу с новой силой, сплошной, не видной за мутными потоками стеной. Но он почти не слышал. Эта буря была лишь фоном, декорацией к его внутреннему монологу.
Скрип двери за спиной был едва слышен, но он его уловил. И тут же лёгкий, знакомый до боли шаг, запах лаванды и воска.
— Опять до поздна за писаниной? Зрение испортишь.
Его матушка, Аделаида Вейлкрест, стояла на пороге в ночном чепце и халате. Её лицо, обычно такое мягкое, сейчас было строгим, с легкой усталой складкой у губ. Она привычно уперла руки в боки — жест, с детства означавший недовольство женщины.
— И режим. Ложись спать. Завтра рано вставать, — голос её звучал как приказ, но в глубине тона пряталась нить беспокойства.
Наступило неловкое молчание. Он не поднял глаз, она не двигалась с места. Шум дождя заполнил паузу, подчёркивая разлом между ними.
Потом она вздохнула. Её шаги приблизились. Прохладная, чуть шершавая от работы рука коснулась его виска, и на щеке осталось лёгкое, почти невесомое прикосновение губ.
— Спокойной ночи, сынок, — шепотом сказала она. Это было извинение за возможную грубость.
И вышла, так же тихо, как пришла.
Юноша замер, чувствуя тепло её поцелуя на коже, растворяющееся в прохладном ночном воздухе. Вздохнул. Обдумал её слова не умом, а какой-то усталой частью души.
Он медленно, с какой-то церемониальной торжественностью, закрыл дневник. Убрал перо, завинтил крышку чернильницы. Провел волшебной палочкой по фитилю свечи. Пламя дрогнуло, отчаянно метнулось в сторону и погасло, выпустив в темноту тонкую струйку дыма с запахом горящего воска.
Он лёг в постель, уставившись в потолок, ещё не видный в кромешной тьме.
И в этот миг за окном взорвалась новая молния. Её ослепительная, сине-белая вспышка, будто вспыхнувшая на мгновение жизнь, прорезала мрак комнаты. На одну-единственную секунду она озарила стол, тёмный потёртый переплёт дневника.
И на нём, горделиво и одиноко, блеснули вытисненные серебряными нитями буквы:
«Личная собственность Кая Лукаса Вейлкреста»
В одном из окон горел тусклый, неровный островок тепла. Свет не лампы, а простой восковой свечи, упрямый и живой. Он плясал на столе, мягко скользил по тёмному дереву, задерживался на стеклянном боку чернильницы, ласкал пальцы юноши, сжимавшие гусиное перо.
Молодец склонился над страницами толстого блокнота. Перо его не писало, оно царапало, выцарапывало строчку за строчкой, будто вырубая слова прямо из каменной стены тишины, что давила со всех сторон. Шпаргалки? Список покупок? Планы на день? Нет. Это были мысли. Мысли, которые, не будь они излиты на бумагу, начали бы кружить в черепной коробке с бешеной скоростью, превращаясь в навязчивый, невыносимый гул.
За окном громыхнуло глухо, будто где-то далеко перевернули гигантскую пустую бочку. Свет молнии вспыхнул и погас, и следом дождь, будто разозлённый, ударил по стеклу с новой силой, сплошной, не видной за мутными потоками стеной. Но он почти не слышал. Эта буря была лишь фоном, декорацией к его внутреннему монологу.
Скрип двери за спиной был едва слышен, но он его уловил. И тут же лёгкий, знакомый до боли шаг, запах лаванды и воска.
— Опять до поздна за писаниной? Зрение испортишь.
Его матушка, Аделаида Вейлкрест, стояла на пороге в ночном чепце и халате. Её лицо, обычно такое мягкое, сейчас было строгим, с легкой усталой складкой у губ. Она привычно уперла руки в боки — жест, с детства означавший недовольство женщины.
— И режим. Ложись спать. Завтра рано вставать, — голос её звучал как приказ, но в глубине тона пряталась нить беспокойства.
Наступило неловкое молчание. Он не поднял глаз, она не двигалась с места. Шум дождя заполнил паузу, подчёркивая разлом между ними.
Потом она вздохнула. Её шаги приблизились. Прохладная, чуть шершавая от работы рука коснулась его виска, и на щеке осталось лёгкое, почти невесомое прикосновение губ.
— Спокойной ночи, сынок, — шепотом сказала она. Это было извинение за возможную грубость.
И вышла, так же тихо, как пришла.
Юноша замер, чувствуя тепло её поцелуя на коже, растворяющееся в прохладном ночном воздухе. Вздохнул. Обдумал её слова не умом, а какой-то усталой частью души.
Он медленно, с какой-то церемониальной торжественностью, закрыл дневник. Убрал перо, завинтил крышку чернильницы. Провел волшебной палочкой по фитилю свечи. Пламя дрогнуло, отчаянно метнулось в сторону и погасло, выпустив в темноту тонкую струйку дыма с запахом горящего воска.
Он лёг в постель, уставившись в потолок, ещё не видный в кромешной тьме.
И в этот миг за окном взорвалась новая молния. Её ослепительная, сине-белая вспышка, будто вспыхнувшая на мгновение жизнь, прорезала мрак комнаты. На одну-единственную секунду она озарила стол, тёмный потёртый переплёт дневника.
И на нём, горделиво и одиноко, блеснули вытисненные серебряными нитями буквы:
«Личная собственность Кая Лукаса Вейлкреста»