шепот с чердака

они лежат в комнате ешики прямо на полу – так прохладнее. на улице жарко и душно, солнце с самого утра светит так, словно хочет выжечь всю деревушку с лица земли. а по прогнозу обещали дождь – соврали, получается?

хикару среди людей не так долго, но уже выучил, что люди вообще часто и о многом врут.

ешики тоже много врет, хоть все и написано у него на лице. о том, что опоздал из-за того что проспал. или о том, что его не беспокоят ссоры родителей. или о том, что ему не нравился настоящий хикару.

хикару кажется, что ложь – просто основа человеческой природы. порой он думает – станет ли он ближе к пониманию людей, если тоже будет врать? станет ли ближе к – пониманию – ешики?

ешики говорит – иногда соврать проще. говорит – иногда люди просто не хотят знать правду.

хотел бы ешики не знать о том, что хикару – другой? было бы ему проще, если бы хикару продолжал притворяться его лучшим другом?

хикару не хочет ни врать, ни притворяться – не перед ешики. хикару хочет есть вместе мороженое, кататься на великах и долго-долго рассматривать его родинки.

он тычет пальцем ешики в бледную щеку. ешики вяло отмахивается, смотрит, дрогнув темными ресницами, из-под челки устало:

– что?

хикару сверкает неровной клыкастой улыбкой:

– твои родинки похожи на семечки в арбузе.

ешики некоторое время молчит – смотрит, и в глазах у него какое-то обреченно-смиренное терпение. хикару улыбается шире. тычет в родинку под глазом, его любимую. ешики слегка щурится.

– это очень сомнительный комплимент.

– зато честный!

ешики фыркает – и это почти смех. стукает легонько костяшкой по лбу:

– ну и балда ты.

– эй! это тоже не комплимент!

мягкая рука опускается хикару на макушку, ероша волосы – от затылка ко лбу, как будто гладить кота против шерсти.

– зато честно.

хикару невольно ежится, поднимает плечи и опускает голову – приятно. ешики продолжает его гладить. закрывает глаза.

о стекло бьются первые капли дождя.

ого а кто здесь

У Аглаи точеные ключицы и тонкая гибкая шея – она так легко и удобно ложится под пальцы, когда Анаксагор прижимает Аглаю к стене за горло.

Аглая даже не дергается – белые руки спокойно висят вдоль тела, швея у дверей недвижима, не предпринимая ни единой попытки защитить свою хозяйку – словно нет никакой опасности. Словно Анаксагор не пережимает ей жесткой ладонью дыхание – воплощение богини, отринувшая все земное, нуждается ли она в дыхании вообще?

И в лице ее – безмятежное спокойствие, и в расслабленной линии ее губ – не доверие, но вера – в свое чертово пророчество. В Анаксагора, быть может. Словно она наперед знает, что будет дальше, словно знает, чего от Анаксагора ожидать.

Глаза ее – невидящий цветной витраж, смотрят куда-то ему в лицо. У Анаксагора под этим взглядом болезненно зудит пустота на месте отсутствующего глаза – и сердца.

А под пальцами все еще бледная тонкая шея, и так легко было бы ее свернуть – Аглая не успела бы вскрикнуть, оборвалась бы златая нить, погасло созвездие.

– Ты не боишься, – не вопрос, констатация подтвержденной гипотезы, – не смерти.

Она улыбается – пусто и безжизненно, и это громче любого ответа. Сотни лет она знает, что ее телу суждено стать ступенью в новую эпоху – ее человечность уже стала. Или так она думает – или так она верит.

Аглая поднимает руку – и накрывает ладонь Анаксагора своей. Вера – самое глупое – и самое человеческое, что только может быть. Под пальцами запинается пульс.

У Аглаи мягкие и теплые губы, когда Анаксагор целует ее – грубо и напористо, используя язык, и Аглая – наконец-то – задыхается, вздрагивает, вкалывает ногти ему в запястье. И если этого она все же не ожидала, то явно – ждала.

хуже всего при этом – помнить любовь чен сяоши. хуже всего ее знать и – узнавать. ласковую, теплую и обволакивающую – весенним солнцем по коже.

чен сяоши снимает с себя кепку и натягивает ее на лу гуана в особенно жаркий день.
чен сяоши без напоминаний покупает лу гуану кофе, когда его заканчивается.
чен сяоши прижимается ему под бок, хватает за руки, кладет голову на колени.
чен сяоши любит его. и не говорит об этом.

однажды – в еще неслучившимся будущем, оставшемся в прошлом, они лежали вдвоем на узком нижнем ярусе лицом к лицу, переплетя ноги. у чен сяоши были ледяные ступни, которые он прижимал к щиколоткам лу гуана, и теплый взгляд из-под растрепанной челки. раннее-раннее утро рисовало все вокруг прозрачной акварелью, все казалось – эфемерным, почти нереальным, и они были – молодые и влюбленные,
и они были.

– поверить не могу иногда, что мы правда к этому пришли.
он улыбался, но уголки рта шли уязвимой рябью.
– мне всегда было так страшно тебе признаться. я так боялся, что оттолкну тебя, что ты меня оставишь. не оставляй меня? я без тебя не смогу.

лу гуан рукой закрыл ему рот. чен сяоши поцеловал его в сердце ладони.

сейчас лу гуан может это видеть. как он шикает на цяо лин, когда она говорит, что они похожи на глубоко женатую пару. как вздрагивают на мгновение его пальцы, прежде чем разорвать прикосновение. как он смотрит, когда думает, что лу гуан не.

лу гуану и не нужно – смотреть. отражение глядит на него глазами чен сяоши.

они должны были бы начать встречаться через полтора года. они могли бы начать встречаться прямо сейчас.

лу гуан сталкивает голову чен сяоши со своих колен.

чен сяоши говорит:
– я люблю тебя.
и это его последние слова.

#мюсли

хир ми аут, ченлу под эти строчки:

теперь я просто друг для той,
которая шептала «ты только мой»,
которая хотела умереть со мной,
в любви или в неволе быть моей одной

только дело не в том, что они расстались – а в том, что они и не встречаются. не встречались. никогда не. еще не. лу гуан перестает понимать концепты времени.

– лу гуан. ты же знаешь, что можешь всегда рассказать мне, что тебя беспокоит?

я люблю тебя, думает лу гуан. я не могу жить без тебя. я бы умер за тебя, убил бы за тебя, я люблю тебя.
чен сяоши слегка пихает его локтем в бок и протягивает ладонь с нелепо оттопыренным мизинцем.
– мы же друзья, правда?

лу гуан знает, как заставить его задыхаться и может вслепую соединить все родинки на его спине. он цепляет мизинец чен сяоши своим.
– мгм, друзья.

чен сяоши расплывается в улыбке такой светлой и яркой, что это похоже на выстрел. лу гуан хочет сцеловать ее. он так хорошо знает, какая она на вкус. теплая тягучая карамель. они друзья.

чен сяоши повторяет об этом так часто и так гордо, что лу гуан почти смиряется. привыкает.

может быть, думает он, так все и должно оставаться. и должно было.

может быть, смерть чен сяоши изначально была наказанием лу гуану за его жадную самонадеянность, за то, что посмел думать, будто может – достоин – удержать само солнце в ладонях.

может быть, если лу гуан откажется от него, что-то изменится. он может попытаться. он должен попытаться. вселенная хочет равных обменов. лу гуан готов разбить собственное сердце, если это позволит сердцу чен сяоши биться.

#мюсли

вырезанная нц-сцена, потому что мне не понравилось, как она в итоге вписывалась в общее повествование, но не пропадать же буквам
продолжение в комментариях!

//

Этот поцелуй нежнее и спокойнее, но всё ещё – глубокий и влажный, ладонь Кавеха ласкает щëку аль-Хайтама. Его губы всё ещё на вкус как цветочное вино, и целовать его ощущается всё равно, что пробовать сладкий весенний воздух.

– Хочешь вести? – предлагает Кавех, заглядывая аль-Хайтаму в глаза, когда они – целую вечность и два учащëнных дыхания спустя – разъединяются, – в своем темпе.

#писульки

а еще буду работать в зине вместе с другими крутышками! ну прикол

абсолютно внезапно вспомнила о том, что хотела год назад делать сборник драбблов по бинцю, но в итоге эти тексты резко все перестали мне нравиться и я скрыла их с фб...

давайте хоть здесь их тогда оставлю, прочитать можно туть!

#писульки