Внесение нового вектора осмысления в исследование проводимое косвенно на постоянной основе, но последнее время открыто.
Созерцание тайны, или же тщание, или же мистическое богословие, неизменно приковано к аскетической традиции (насколько я могу судить по христианской версии всего этого, с которой наиболее ознакомлен) понимаемой прежде всего через практики самоограничения, самоуничижения, признания собственной недостойности и омерзительности перед лицом того не-явленного, которое от неполного устранения утвердительной речи именовалось “богом”. Если созерцание — практика интеллектуальная, то аскетизм — реализация того же в повседневности. Следовательно, из целей повышения познавательного потенциала, следует обратить внимание и туда. Постараюсь писать сюда об этом, хотя осведомлен на этой территории я не особенно, + волнует меня прежде всего возможность такого рода практик в эволюционировавшем со времени исследований Бодрийяра и Дебора обществе спектакля+потребления – я не знаю на данный момент, каким образом это реализуемо. Поставлю вопрос, он может показаться ироническим – но является ли широко понятое самоповреждение формой теперешнего аскетизма, скрытого от тематизации? – Возможны ли внеконфессиональные его формы? Во “Введении в аскетику”, недавно прочитанном мной учебнике для семинарий, описаны кристаллизованные длительной апробацией христианские практики самоумаления, в которые включены вещи, в обществе теперешнем более чем затруднительные. Еще: возможна ли неконфессиональная аскетика в т.н. миру, без отшельнического затворничества ? Метод исследования несказанного следует от сделанного внедрения называть теперь сдвоено: мистико-аскетическое тщание, а не просто мистическое. Я долго пробовал подобрать теперешнему гибриду имя, состоящее из слов с корнями русского языка, но… Не очень вышло, к сожалению – да и в традиции академической закрепленная за конкретным полем лексика держится долго, думаю для общепонятности пока оставить можно, еще много недостаточно осмыслено, чтобы расставлять окончательную пунктуацию.
Аскеза, она же намеренное упражнение или усердие, может быть общо очерчена как техника последовательного самоустранения, де-субъективации, противоестественного истязания и подчинение воли невыясненной запредельной инстанции, которую неуважительно как-либо именовать. Хотелось бы, конечно, понимать аскетическое не как именно ограничительное, самоустранение бывает весьма разнообразное, особенно в условиях современности. Весьма при этом очевидно, что устранение должно проходить в период своей органической жизни, и прямое самоубийство не имеет к нему отношения. Так зачем проводить де-субъективацию?
Первое: субъект, по определению Елены Косиловой, данному в “Парадигмах субъектности”, суть тот, кто говорит “нет” некоторому явлению либо теперешней ему, выражаясь психоаналитически, программы вытеснения, либо вовсе лейтмотивам вытеснения т.н. цивилизации – чем более постоянное вытеснение оказывается задето несогласием, тем субъектность более действенна. Если некто решительно заявляет о противоборстве и делает это своим основанием – т.е. субъектом является, то открываться внедрению стороннего невыясненного затруднительно – вследствие в первую очередь включенности в процессы актуальные. Приоткрытые и далее растворение навстречу уклончиво названному ранее (непонятно, насколько рискующее получить ответ) предполагает бесчувственность к актуальному + приверженность сугубо бездейственно-неполезному, неуместному вовсе и устраняющими плоды, а вовсе не плодовитому. Можно задать резонный вопрос – а как же христианские левые, теология освобождения, прочие теперешние явления постсекулярной духовности? Ответ достаточно прост: они (эти течения мысли и действия) не связаны с несказанным, они пригвождены к решению проблемы социального характера, и если являются философией – то социально-политической, верой помеченное там поставлено на обслугу этому – яркий пример многим сейчас известный в русскоязычном поле: Владимир Шалларь, это ясно видно в его относительно недавнем сборнике эссе “Ангелы и способы производства“.
