Даже не тот жаркий румянец на их лицах, который ещё долго не сходит после жаркого секса.
Олег поспешно пробует суп из своей тарелки — да нет, обычный минестроне, с лёгкой кислинкой от свежих томатов и сладостью от томатной пасты, наваристый, сытный благодаря рису...
До Волкова доходит, словно в замедленной съёмке. Он с ужасом смотрит на Птицу, который жадно глотает воду прямо из фильтра, а потом кидается к холодильнику и прямо суповой ложкой начинает есть остатки крема от тирамису.
И медленно, медленно тянется к его тарелке.
Твою мать.
Олег вспоминает все ругательства, которые знает — на русском, татарском, итальянском, самые злые заклинания из «Гарри Поттера». Последним он мысленно называет собственное имя, потому что все эти проклятья относятся к нему.
Серёжа обожает острое, обожает это приятное жжение на кончике языка и жар по всему телу. А Птица острое не переносит. У него мгновенно сводит горло, начинают слезиться глаза, и он едва не засовывает в рот куски льда, даже если ему попадается обычный перец.
Но Олег подсунул ему серёжину тарелку. С табаско. С самым, мать его, острым во всех магазинах табаско.
— Стоять, — резко командует Волков, перехватывая Птицу под руку. От напряжения у него по всей кромке лица показались чёрные перья, а пальцы на руках начали заостряться в когти.
— Только хуже сделаешь. Доставай молоко и хлеб, живо. Серый, ты-то хрен ли сидишь?!
Серёжа вздрагивает, со звоном роняя ложку, словно просыпается. Пролезает у Птицы под локтем, выискивает в холодильнике всё необходимое и едва не кормит кашляющего Птицу с рук.
***
Суп уже сто раз успевает остыть к тому моменту, как все трое приходят в себя. Олег продолжает мысленно крыть себя матом, пока Серёжа бережно гладит Птицу по ладони. Жжение не проходит до конца, но почти успокаивается, и тогда он осторожно толкает Волкова коленом под столом.
— Прости. Я полный кретин, — сокрушённо говорит Олег, даже не поднимая взгляд, — Довыёбывался.
— Предположим, что это была месть номер один. У тебя ещё четыре попытки, только постарайся реально меня не прикончить, — Птица хрипло смеётся и перегибается через стол, чтобы поцеловать его в уголок губ. И Олег тоже чувствует это лёгкое жжение от соуса, но уже не может сдержать слабой улыбки.
— Но суп я не буду. Тащи пироженки, — Птица откидывается на стуле, вальяжно закидывая ногу на ногу и смаргивая остатки проступивших слёз. Ему даже почти плевать, что Серёжа сбоку тыкает его под рёбра, потому что он тоже улыбается. И забирает прóклятую тарелку себе, отодвигая подальше.
Фокусы Олег больше не показывает. А своих рыжиков по-прежнему любит больше жизни.
Олег поспешно пробует суп из своей тарелки — да нет, обычный минестроне, с лёгкой кислинкой от свежих томатов и сладостью от томатной пасты, наваристый, сытный благодаря рису...
До Волкова доходит, словно в замедленной съёмке. Он с ужасом смотрит на Птицу, который жадно глотает воду прямо из фильтра, а потом кидается к холодильнику и прямо суповой ложкой начинает есть остатки крема от тирамису.
И медленно, медленно тянется к его тарелке.
Твою мать.
Олег вспоминает все ругательства, которые знает — на русском, татарском, итальянском, самые злые заклинания из «Гарри Поттера». Последним он мысленно называет собственное имя, потому что все эти проклятья относятся к нему.
Серёжа обожает острое, обожает это приятное жжение на кончике языка и жар по всему телу. А Птица острое не переносит. У него мгновенно сводит горло, начинают слезиться глаза, и он едва не засовывает в рот куски льда, даже если ему попадается обычный перец.
Но Олег подсунул ему серёжину тарелку. С табаско. С самым, мать его, острым во всех магазинах табаско.
— Стоять, — резко командует Волков, перехватывая Птицу под руку. От напряжения у него по всей кромке лица показались чёрные перья, а пальцы на руках начали заостряться в когти.
— Только хуже сделаешь. Доставай молоко и хлеб, живо. Серый, ты-то хрен ли сидишь?!
Серёжа вздрагивает, со звоном роняя ложку, словно просыпается. Пролезает у Птицы под локтем, выискивает в холодильнике всё необходимое и едва не кормит кашляющего Птицу с рук.
***
Суп уже сто раз успевает остыть к тому моменту, как все трое приходят в себя. Олег продолжает мысленно крыть себя матом, пока Серёжа бережно гладит Птицу по ладони. Жжение не проходит до конца, но почти успокаивается, и тогда он осторожно толкает Волкова коленом под столом.
— Прости. Я полный кретин, — сокрушённо говорит Олег, даже не поднимая взгляд, — Довыёбывался.
— Предположим, что это была месть номер один. У тебя ещё четыре попытки, только постарайся реально меня не прикончить, — Птица хрипло смеётся и перегибается через стол, чтобы поцеловать его в уголок губ. И Олег тоже чувствует это лёгкое жжение от соуса, но уже не может сдержать слабой улыбки.
— Но суп я не буду. Тащи пироженки, — Птица откидывается на стуле, вальяжно закидывая ногу на ногу и смаргивая остатки проступивших слёз. Ему даже почти плевать, что Серёжа сбоку тыкает его под рёбра, потому что он тоже улыбается. И забирает прóклятую тарелку себе, отодвигая подальше.
Фокусы Олег больше не показывает. А своих рыжиков по-прежнему любит больше жизни.