Вертер — герой или пародия?
Многим читателям главный герой «Страданий юного Вертера» кажется невзрослым, эгоцентричным и эгоистичным. Но героизирует ли Гёте Вертера и его романтизм или пародирует их?
Обратим внимание на разницу между:
(1) экзальтированным языком Вертера в его любовных письмах, адресованных неизвестному (существующему ли?) другу, и
(2) речью других персонажей и вставками от «издателя» этих писем, имплицитного Гёте.
Язык Вертера по современным меркам напоминает речь очень эмоционального, но не очень талантливого писателя:
А теперь мое сердце умерло! Оно больше не источает восторгов, глаза мои сухи, чувства не омыты отрадными слезами, и потому тревожно хмурится чело. Я страдаю жестоко, ибо я утратил то, что было единственным блаженством моей жизни, исчезла священная животворная сила, которая помогала мне созидать вокруг меня миры!
Речь соперника Вертера, мужа Лотты, Альберта совсем иная:
— Очередная твоя фантазия, — сказал Альберт. — Вечно ты перехватываешь через край, а тут уж ты кругом неправ, — речь ведь идет о самоубийстве, и ты сравниваешь его с великими деяниями, когда на самом деле это несомненная слабость: куда легче умереть, чем стойко сносить мученическую жизнь.
А «издатель писем», имплицитный автор, комментирует события уже третьим стилем:
Тоска и досада все глубже укоренялись в душе Вертера и, переплетаясь между собой, мало-помалу завладели всем его существом. Душевное равновесие его было окончательно нарушено. Лихорадочное возбуждение потрясало весь его организм и оказывало на него губительное действие, доводя до полного изнеможения, с которым он боролся еще отчаяннее, чем со всеми прежними напастями.
Роман не состоит лишь из писем Вертера, иначе мы были бы замкнуты в его картине мира, но выходит и в третье лицо. А еще, в сюжете автор сталкивает Вертера с крестянином-убийцей и с сумасшедшим, чтобы и у него, и у нас была возможность посмотреть на всё со стороны.
Гёте в собственной речи воздерживается от оценок, но просто комментирует факты, с неким, конечно, сочувствием. В основном же в романе приводятся слова самого Вертера в его письмах другу. Оценка его действий, если и появляется в авторских отступлениях, то как пересказ слов «друзей Вертера» или их речь.
Это, кстати, интересный речевой прием. В диалоге Платона «Пир» есть целая система персонажей, ведущая беседы о любви, полулежа попивая вино за столом. И герой Платона, Сократ, когда рассказывает свою теорию, говорит, что пересказывает слова некой иностранки, Диотимы.
Что делает Платон? Во-первых, сразу появляется рамка взгляда на греческую культуру со стороны. Во-вторых, теперь нельзя задать вопрос не только Платону, но даже его персонажу — Сократу.
— Что вы от меня хотите? — сказал бы Платон, — Я вам просто речь Диотимы пересказываю!
Многим читателям главный герой «Страданий юного Вертера» кажется невзрослым, эгоцентричным и эгоистичным. Но героизирует ли Гёте Вертера и его романтизм или пародирует их?
Обратим внимание на разницу между:
(1) экзальтированным языком Вертера в его любовных письмах, адресованных неизвестному (существующему ли?) другу, и
(2) речью других персонажей и вставками от «издателя» этих писем, имплицитного Гёте.
Язык Вертера по современным меркам напоминает речь очень эмоционального, но не очень талантливого писателя:
А теперь мое сердце умерло! Оно больше не источает восторгов, глаза мои сухи, чувства не омыты отрадными слезами, и потому тревожно хмурится чело. Я страдаю жестоко, ибо я утратил то, что было единственным блаженством моей жизни, исчезла священная животворная сила, которая помогала мне созидать вокруг меня миры!
Речь соперника Вертера, мужа Лотты, Альберта совсем иная:
— Очередная твоя фантазия, — сказал Альберт. — Вечно ты перехватываешь через край, а тут уж ты кругом неправ, — речь ведь идет о самоубийстве, и ты сравниваешь его с великими деяниями, когда на самом деле это несомненная слабость: куда легче умереть, чем стойко сносить мученическую жизнь.
А «издатель писем», имплицитный автор, комментирует события уже третьим стилем:
Тоска и досада все глубже укоренялись в душе Вертера и, переплетаясь между собой, мало-помалу завладели всем его существом. Душевное равновесие его было окончательно нарушено. Лихорадочное возбуждение потрясало весь его организм и оказывало на него губительное действие, доводя до полного изнеможения, с которым он боролся еще отчаяннее, чем со всеми прежними напастями.
Роман не состоит лишь из писем Вертера, иначе мы были бы замкнуты в его картине мира, но выходит и в третье лицо. А еще, в сюжете автор сталкивает Вертера с крестянином-убийцей и с сумасшедшим, чтобы и у него, и у нас была возможность посмотреть на всё со стороны.
Гёте в собственной речи воздерживается от оценок, но просто комментирует факты, с неким, конечно, сочувствием. В основном же в романе приводятся слова самого Вертера в его письмах другу. Оценка его действий, если и появляется в авторских отступлениях, то как пересказ слов «друзей Вертера» или их речь.
Это, кстати, интересный речевой прием. В диалоге Платона «Пир» есть целая система персонажей, ведущая беседы о любви, полулежа попивая вино за столом. И герой Платона, Сократ, когда рассказывает свою теорию, говорит, что пересказывает слова некой иностранки, Диотимы.
Что делает Платон? Во-первых, сразу появляется рамка взгляда на греческую культуру со стороны. Во-вторых, теперь нельзя задать вопрос не только Платону, но даже его персонажу — Сократу.
— Что вы от меня хотите? — сказал бы Платон, — Я вам просто речь Диотимы пересказываю!