«Всем оставалось лишь дать согласие на то, чего они все желали» (Гёте)
Дочитав «Избирательное сродство» Гёте, не могу избавиться от навязчивой мысли: это же тот самый текст, что, окаменев, покрывшись наслоениями, осел под 25-м фрагментом «Тезисов о филологии». Формула Хамахера звучит как игра слов, коей не хватает скелета: «всякий раз она любит другую, и всякий раз та, кого любят, оказывается другой. Значит, она должна любить и не-любить и не-быть-любимой. Она – филология своей мизологии». Если перечитать это после романа Гёте, то сразу бьёшься лбом о дверной проём, и удар высекает вопрос: как же удалось обыграть диалектическую триаду, превратив её в квартет?
«Избирательное сродство» насмехается над идеей тройственного союза (ménage à trois), который пуповиной привязан к Гегелю. Взять хотя бы финал «Безумия дня»: «тут я первые заметил, что их было двое», а «поскольку их было двое, их было трое». У Бланшо речь идёт об окулисте, психиатре и писателе, но ясно, что эти фигуры легко заменимы, а важно здесь то, что логический ряд «утверждение/отрицание/отрицание отрицания», который ими управляет, легко выписывает силуэты и бульварных любовных историй, а не только модернистских лабиринтов. Проще говоря, через эту секуляризированную троицу в современной литературе мечтают совершить прыжок: трио – это настолько неустойчивая конструкция, что рано или поздно она в любом случае поломается, а поломка послужит толчком для прыжка. Однако то, что делает Гёте, похоже на уловку, которую модернисты-гегельянцы не предусмотрели.
Завязка «Избирательного сродства» иронична и уничижительна в своем promesse de bonheur: Эдуард и Шарлотта, любящие друг друга, вынуждены были по молодости вступить в браки «по расчету», однако, когда их супруги померли, оставив после себя хорошее наследство, воссоединились в счастливом брачном союзе и уединились в замке, не потревожив закон и мораль. То есть Гёте начинает там, где обычно всё заканчивается: преодолев препятствия любящие, наконец, (не) вместе. Именно это самое «наконец» оказывается у Гёте источником зуда: если счастье достигнуто, а жизнь раскидывает широчайшие горизонты, то, что делать дальше? Правильно – подыскать себе двойника на замену, так как аффект – как и капитал – любит множить себя. Эдуард приглашает старого друга, Шарлотта вызволяет из пансиона племянницу и не нужно гадать, какой эффект произведет вторжение в их жизнь мужчины и женщины. В своей издёвке Гёте идет дальше: вспыхнувшие чувства внутри сего квартета распределяются гармонично, «экономически целесообразно», сказал бы Лейбниц, словом, так удачно, что раздаётся скрип патоки на зубах. Шарлотта любит Капитана, он отвечает ей взаимностью; Эдуард открывает глаза на Оттилию, она не отводит взор. В покерной терминологии всем словно выпало «каре на тузах», и проблема не в том, что «так не бывает», а в том, что всегда есть пятая карта.
Гегельянская логика «их было двое, а значит их трое» неизбежно заваливается на тот или иной бок (и после такого падения ушибы таковы, что долго не удаётся сдвинуться). По этому пути в ХХ веке шли многие, а заблудилось еще больше. Однако Гёте повышает ставки: столь устойчивая конструкция как квартет, внутри которой движение элементов сообразно законам «избирательного сродства» всегда выдает пару в той или иной комбинации, выказывает, что и в ней есть брешь. Имя этой лакуне – сомнение, которое разъедает сознание, словно серная кислота, набросившаяся на известняк: а что если сложившаяся комбинация это не результат свободного и ответственного «выбора», а «неизбежный закон природы» или всего лишь «дело случая»? И что если всё еще хуже: все три опции совозможны?
Дочитав «Избирательное сродство» Гёте, не могу избавиться от навязчивой мысли: это же тот самый текст, что, окаменев, покрывшись наслоениями, осел под 25-м фрагментом «Тезисов о филологии». Формула Хамахера звучит как игра слов, коей не хватает скелета: «всякий раз она любит другую, и всякий раз та, кого любят, оказывается другой. Значит, она должна любить и не-любить и не-быть-любимой. Она – филология своей мизологии». Если перечитать это после романа Гёте, то сразу бьёшься лбом о дверной проём, и удар высекает вопрос: как же удалось обыграть диалектическую триаду, превратив её в квартет?
«Избирательное сродство» насмехается над идеей тройственного союза (ménage à trois), который пуповиной привязан к Гегелю. Взять хотя бы финал «Безумия дня»: «тут я первые заметил, что их было двое», а «поскольку их было двое, их было трое». У Бланшо речь идёт об окулисте, психиатре и писателе, но ясно, что эти фигуры легко заменимы, а важно здесь то, что логический ряд «утверждение/отрицание/отрицание отрицания», который ими управляет, легко выписывает силуэты и бульварных любовных историй, а не только модернистских лабиринтов. Проще говоря, через эту секуляризированную троицу в современной литературе мечтают совершить прыжок: трио – это настолько неустойчивая конструкция, что рано или поздно она в любом случае поломается, а поломка послужит толчком для прыжка. Однако то, что делает Гёте, похоже на уловку, которую модернисты-гегельянцы не предусмотрели.
Завязка «Избирательного сродства» иронична и уничижительна в своем promesse de bonheur: Эдуард и Шарлотта, любящие друг друга, вынуждены были по молодости вступить в браки «по расчету», однако, когда их супруги померли, оставив после себя хорошее наследство, воссоединились в счастливом брачном союзе и уединились в замке, не потревожив закон и мораль. То есть Гёте начинает там, где обычно всё заканчивается: преодолев препятствия любящие, наконец, (не) вместе. Именно это самое «наконец» оказывается у Гёте источником зуда: если счастье достигнуто, а жизнь раскидывает широчайшие горизонты, то, что делать дальше? Правильно – подыскать себе двойника на замену, так как аффект – как и капитал – любит множить себя. Эдуард приглашает старого друга, Шарлотта вызволяет из пансиона племянницу и не нужно гадать, какой эффект произведет вторжение в их жизнь мужчины и женщины. В своей издёвке Гёте идет дальше: вспыхнувшие чувства внутри сего квартета распределяются гармонично, «экономически целесообразно», сказал бы Лейбниц, словом, так удачно, что раздаётся скрип патоки на зубах. Шарлотта любит Капитана, он отвечает ей взаимностью; Эдуард открывает глаза на Оттилию, она не отводит взор. В покерной терминологии всем словно выпало «каре на тузах», и проблема не в том, что «так не бывает», а в том, что всегда есть пятая карта.
Гегельянская логика «их было двое, а значит их трое» неизбежно заваливается на тот или иной бок (и после такого падения ушибы таковы, что долго не удаётся сдвинуться). По этому пути в ХХ веке шли многие, а заблудилось еще больше. Однако Гёте повышает ставки: столь устойчивая конструкция как квартет, внутри которой движение элементов сообразно законам «избирательного сродства» всегда выдает пару в той или иной комбинации, выказывает, что и в ней есть брешь. Имя этой лакуне – сомнение, которое разъедает сознание, словно серная кислота, набросившаяся на известняк: а что если сложившаяся комбинация это не результат свободного и ответственного «выбора», а «неизбежный закон природы» или всего лишь «дело случая»? И что если всё еще хуже: все три опции совозможны?