«Танец – это растянутое колебание между потоком и приостановкой» (Поль Валери, из ненаписанного)
Разбираясь с фигурой «танца» в «Заметках о жесте» Агамбена – идет ли речь о концептуальном повороте к «танцу» или это лишь один из множества примеров-иллюстраций того, что такое «жест»? – благодаря полезной работе о «ритме образов» Domietta Torlasco оказался на развилке, которая, как представляется, выходит за рамки локального сюжета.
«Танец» Агамбена кажется маргинальным для его проекта понятием, почти не проявляющимся в иных текстах. Однако в последнем томе Homo Sacer «Использование тел», в главе «По направлению к модальной онтологии» (почти четверть века спустя после «Заметок о жесте»), итальянский философ завершает археологию западной онтологии неожиданной генеалогической связкой: от формы-жизни, понятной как модус бытия, он переходит к модуляции как её (перво)основе, что позволяет ему прийти к утверждению, что речь идет о ритме как фундаментальной онтологической категории. Если бытие ритмизировано, то наиболее полно оно являет себя в танце (слову тоже присущ ритм, но дискурсивная форма-жизни неизбежно заваливается на бок «логоса», оставляя тело в одиночестве). Бытие свёрнуто в танце как бутон цветка, лепестки которого раскрываются в форме поэзии, музыки, философии, которые призваны сохранить память об изначальном движении тел. «Модус выражает “ритмическую”, а не “схематическую” природу бытия: бытие – это поток, и субстанция “модулирует” себя и выбивает свой ритм – она не фиксирует и не схематизирует себя в модусах», пишет Агамбен и задаёт обескураживающую оппозицию. «Ритм» как «поток», противопоставленный «схеме», – конструкция слишком абстрактная для столь внимательного к различиям философа. Изнутри неё легко впасть в делёзианский соблазн, превратив ток жизни в поиск утраченных неуловимых интенсивностей. Иначе говоря, поддаться хаосу. Но может дело в том, что ритм – это не (только) поток.
Разбирая понятие «ритм» у греков Вернер Йегер во втором томе «Пайдейи» предлагает: «задаться вопросом, как грек воспринимал сущность танца и музыки. Это с полной ясностью раскрывается основным значением [слова “ритм”], которое очень хорошо видно в стихе Архилоха. Что ритм “держит” человека – исключает любую мысль о текучести вещей. Нам вспоминается эсхиловский Прометей, обездвиженный путами стальных оков, который говорит о себе: “Я здесь связан этим ритмом”. Здесь ритм – как раз то, что полагает пределы движению, потоку, наделяет устойчивостью, и как раз только это значение и подходит для Архилоха. Так и Демокрит говорит о ритме атомов и понимает под этим не их движение, а их “схему”. Безусловно, это не образный перенос из музыкальной сферы, когда греки говорят о ритме постройки или статуи. И равным образом первичная интуиция, которая лежит в основе греческого открытия ритма в музыке и танце, – не текучесть, а, напротив, остановка и прочное ограничение в движении».
Не совсем ясно, что заставило Агамбена противопоставить ритм – схеме. То, что он говорит о танце-как-жесте – как о пробуждении из сна образа – ближе к фигуре разрыва, то есть прерыванию некоторого состояния, что запускает по телу ритмизированную дрожь («выбивает свой ритм»). А эти конвульсивные движения если и могут быть описаны как поток, то лишь такой, который перманентно синкопирован. Даже free-jazz’овая импровизация требует схемы, а усилие музыкантов по её разрушению – есть тот танец, где тело исполнителя неотличимо от тела музыкального инструмента.
Разбираясь с фигурой «танца» в «Заметках о жесте» Агамбена – идет ли речь о концептуальном повороте к «танцу» или это лишь один из множества примеров-иллюстраций того, что такое «жест»? – благодаря полезной работе о «ритме образов» Domietta Torlasco оказался на развилке, которая, как представляется, выходит за рамки локального сюжета.
«Танец» Агамбена кажется маргинальным для его проекта понятием, почти не проявляющимся в иных текстах. Однако в последнем томе Homo Sacer «Использование тел», в главе «По направлению к модальной онтологии» (почти четверть века спустя после «Заметок о жесте»), итальянский философ завершает археологию западной онтологии неожиданной генеалогической связкой: от формы-жизни, понятной как модус бытия, он переходит к модуляции как её (перво)основе, что позволяет ему прийти к утверждению, что речь идет о ритме как фундаментальной онтологической категории. Если бытие ритмизировано, то наиболее полно оно являет себя в танце (слову тоже присущ ритм, но дискурсивная форма-жизни неизбежно заваливается на бок «логоса», оставляя тело в одиночестве). Бытие свёрнуто в танце как бутон цветка, лепестки которого раскрываются в форме поэзии, музыки, философии, которые призваны сохранить память об изначальном движении тел. «Модус выражает “ритмическую”, а не “схематическую” природу бытия: бытие – это поток, и субстанция “модулирует” себя и выбивает свой ритм – она не фиксирует и не схематизирует себя в модусах», пишет Агамбен и задаёт обескураживающую оппозицию. «Ритм» как «поток», противопоставленный «схеме», – конструкция слишком абстрактная для столь внимательного к различиям философа. Изнутри неё легко впасть в делёзианский соблазн, превратив ток жизни в поиск утраченных неуловимых интенсивностей. Иначе говоря, поддаться хаосу. Но может дело в том, что ритм – это не (только) поток.
Разбирая понятие «ритм» у греков Вернер Йегер во втором томе «Пайдейи» предлагает: «задаться вопросом, как грек воспринимал сущность танца и музыки. Это с полной ясностью раскрывается основным значением [слова “ритм”], которое очень хорошо видно в стихе Архилоха. Что ритм “держит” человека – исключает любую мысль о текучести вещей. Нам вспоминается эсхиловский Прометей, обездвиженный путами стальных оков, который говорит о себе: “Я здесь связан этим ритмом”. Здесь ритм – как раз то, что полагает пределы движению, потоку, наделяет устойчивостью, и как раз только это значение и подходит для Архилоха. Так и Демокрит говорит о ритме атомов и понимает под этим не их движение, а их “схему”. Безусловно, это не образный перенос из музыкальной сферы, когда греки говорят о ритме постройки или статуи. И равным образом первичная интуиция, которая лежит в основе греческого открытия ритма в музыке и танце, – не текучесть, а, напротив, остановка и прочное ограничение в движении».
Не совсем ясно, что заставило Агамбена противопоставить ритм – схеме. То, что он говорит о танце-как-жесте – как о пробуждении из сна образа – ближе к фигуре разрыва, то есть прерыванию некоторого состояния, что запускает по телу ритмизированную дрожь («выбивает свой ритм»). А эти конвульсивные движения если и могут быть описаны как поток, то лишь такой, который перманентно синкопирован. Даже free-jazz’овая импровизация требует схемы, а усилие музыкантов по её разрушению – есть тот танец, где тело исполнителя неотличимо от тела музыкального инструмента.