Картезианский рационализм на медосмотре (5)
Известно, что «Рассуждение о методе» – не только главный манифест современной философии, но и трактат по соблазнению. Прагматика написания этой работы на французском языке, а не на само собой разумеющейся в те годы латыни, конечно, имеет политические и теологические мотивации, однако настойчивость, с которой Декарт заявляет, что хотел бы быть понят «даже женщинами», должна восприниматься всерьёз. В его случае установка «писать, чтобы нравиться» принимает форму спрута, который опутывает почти наивную прямолинейность рациональной аргументации, щупальца которого сжимают-стягивают мысль со всех сторон, но делают это столь утонченно, что мыслитель излучает невинность. Однако вирус картезианской мысли оказался заразительным, скосив в первую очередь женскую аудиторию салонов того времени, где его подхватывали даже без телесного касания. И, конечно, фигура «быть понятым даже женщинами» в случае Декарта лишена малейшего сексизма; скорее речь идёт о проницательности философа, задолго до Марко Феррери осознавшего, что «будущее – это женщины».
Однако в «Рассуждении о методе» есть еще один мотив, на который реже наводится читательский фонарик: это в том числе трактат-приглашение к изнурительной тренировке. Описывая путь, как он пришел к своему методу, Декарт акцентирует внимание на двух моментах: 1) его маршрут подойдет не каждому и 2) его метод это результат длительных и непрерывных упражнений. Опыт мышления понимается им как череда занятий, напоминающих не работу в библиотеке, а поход в тренажерный зал. «Упражняясь постоянно в принятом мною методе, для того, чтобы утверждаться в нем всё больше и больше». «Необходимо долгое упражнение и неоднократно повторяемое размышление». Метод Декарта это продукт не озарения как внезапного вторжения света разума; речь идет об упорности в повторении ряда действий: чтобы мысль освободилась от пут привычки некогда усвоенной, ей следует противопоставить привычку иную, натренированную самостоятельно. В этом смысле картезианское cogito – это пучок атрофированных мышц, которые надлежит растягивать, нагружать, приучать к новым движениям. Такой фитнес-подход объясняет, почему Декарт говорит не о «совершенном способе» руководства умом, а о «наилучшем из доступных»: тренируя тело, имеешь дело с градиентом различных состояний, а не их крайностями. Однако препятствием для продуктивных тренировок оказывается картезианский дуализм.
Можно провести элементарный опыт: запустить мысль «моя рука ничего не весит, пусть она падает в руки кого-то, кто стоит рядом и будет её поддерживать», как из этого состояния моментально осознаешь – есть некоторая тяжесть мысли, которая мешает явить себя лёгкости тела. Здесь не тело обременяет разум, а разум оказывается той точкой сосредоточения инерции, что мешает самым элементарным движениям (казалось бы, что может быть проще, отпустить свои конечности в свободное падение). И происходит это оттого, что каналы между духом и телом у Декарта (и у нас, как его наследников) забиты, засорены, покрыты ржавчиной. Если правильно пользоваться разумом означает подобрать подходящий набор упражнений, то аналогия с тренировками тела натыкается на страх самого Декарта пойти в тренажерный зал. Ярче всего это показывает знаменитое письмо о любви. Когда Декарт заявляет «отличие между любовью, которая является чисто интеллектуальной, и той, что является страстью», то он лишь следует за своим же разрывом между духом и телом. Однако чуть далее, когда дело доходит до плотской любви, Декарт спохватывается и ретируется, признаваясь, что эти рассуждения «утомительны для моего ума» и «присутствие в них вещей, осязаемых чувствами, не дозволяет мне долее на этом останавливаться». Если Декарт и предлагает нам верный знак-указатель – иди и тренируй (сознание/тело), то сам он предпочел работать только над одной группой мышц, что и превратило картезианство в фигуру, которой не хватает баланса между страстями и суждениями.
Известно, что «Рассуждение о методе» – не только главный манифест современной философии, но и трактат по соблазнению. Прагматика написания этой работы на французском языке, а не на само собой разумеющейся в те годы латыни, конечно, имеет политические и теологические мотивации, однако настойчивость, с которой Декарт заявляет, что хотел бы быть понят «даже женщинами», должна восприниматься всерьёз. В его случае установка «писать, чтобы нравиться» принимает форму спрута, который опутывает почти наивную прямолинейность рациональной аргументации, щупальца которого сжимают-стягивают мысль со всех сторон, но делают это столь утонченно, что мыслитель излучает невинность. Однако вирус картезианской мысли оказался заразительным, скосив в первую очередь женскую аудиторию салонов того времени, где его подхватывали даже без телесного касания. И, конечно, фигура «быть понятым даже женщинами» в случае Декарта лишена малейшего сексизма; скорее речь идёт о проницательности философа, задолго до Марко Феррери осознавшего, что «будущее – это женщины».
Однако в «Рассуждении о методе» есть еще один мотив, на который реже наводится читательский фонарик: это в том числе трактат-приглашение к изнурительной тренировке. Описывая путь, как он пришел к своему методу, Декарт акцентирует внимание на двух моментах: 1) его маршрут подойдет не каждому и 2) его метод это результат длительных и непрерывных упражнений. Опыт мышления понимается им как череда занятий, напоминающих не работу в библиотеке, а поход в тренажерный зал. «Упражняясь постоянно в принятом мною методе, для того, чтобы утверждаться в нем всё больше и больше». «Необходимо долгое упражнение и неоднократно повторяемое размышление». Метод Декарта это продукт не озарения как внезапного вторжения света разума; речь идет об упорности в повторении ряда действий: чтобы мысль освободилась от пут привычки некогда усвоенной, ей следует противопоставить привычку иную, натренированную самостоятельно. В этом смысле картезианское cogito – это пучок атрофированных мышц, которые надлежит растягивать, нагружать, приучать к новым движениям. Такой фитнес-подход объясняет, почему Декарт говорит не о «совершенном способе» руководства умом, а о «наилучшем из доступных»: тренируя тело, имеешь дело с градиентом различных состояний, а не их крайностями. Однако препятствием для продуктивных тренировок оказывается картезианский дуализм.
Можно провести элементарный опыт: запустить мысль «моя рука ничего не весит, пусть она падает в руки кого-то, кто стоит рядом и будет её поддерживать», как из этого состояния моментально осознаешь – есть некоторая тяжесть мысли, которая мешает явить себя лёгкости тела. Здесь не тело обременяет разум, а разум оказывается той точкой сосредоточения инерции, что мешает самым элементарным движениям (казалось бы, что может быть проще, отпустить свои конечности в свободное падение). И происходит это оттого, что каналы между духом и телом у Декарта (и у нас, как его наследников) забиты, засорены, покрыты ржавчиной. Если правильно пользоваться разумом означает подобрать подходящий набор упражнений, то аналогия с тренировками тела натыкается на страх самого Декарта пойти в тренажерный зал. Ярче всего это показывает знаменитое письмо о любви. Когда Декарт заявляет «отличие между любовью, которая является чисто интеллектуальной, и той, что является страстью», то он лишь следует за своим же разрывом между духом и телом. Однако чуть далее, когда дело доходит до плотской любви, Декарт спохватывается и ретируется, признаваясь, что эти рассуждения «утомительны для моего ума» и «присутствие в них вещей, осязаемых чувствами, не дозволяет мне долее на этом останавливаться». Если Декарт и предлагает нам верный знак-указатель – иди и тренируй (сознание/тело), то сам он предпочел работать только над одной группой мышц, что и превратило картезианство в фигуру, которой не хватает баланса между страстями и суждениями.