Coming out выходного дня (2)
«Лодка плавно покачивается в зеленовато-синей воде. Природа словно превратилась в одно ласковое прикосновение. Как радостно и, вместе с тем, как больно. … Воздух болен. … Грязные чудовищные облака ползут по темени горных вершин, как огромные, бесстыжие, убийственные руки. Кажется, что долина хочет уползти от погоды, свернуться клубком. Озеро сурово и хмуро, волны шепчут проклятия».
Перечитывая рассказ Вальзера «Клейст в Туне», постоянно прерывался на контрастах природных описаний: словно в этих пейзажах прячется не то чертик, не то фигурка святого. А может между ними здесь не провести границы. Вероятно, моя читательская растерянность – следствие того, что я не очень понимаю, как себя вести, оказавшись перед пейзажем. Особенно тревожной воспринимается ситуация, когда природный ландшафт упакован в образ – не живописный, а фотографический. На днях должен был что-то говорить про фотографию и не придумал ничего лучше, как начать с признания: что не люблю этот медиум, что отношусь к нему настороженно, с опаской и недоверием. Портретные фотографии – это тема слишком личная, чтобы о ней можно было говорить публично. Очевидно тут то, что когда Беньямин пишет про фото маленького Кафки и говорит про фотоателье, где оно было сделано, как образчик «пыточной камеры», я эти слова не понимаю, а вспоминаю (вспоминаю свой первый в жизни blackout, случившийся в такой «камере»). Но даже без «детской травмы» ясно, что лица – но только на фотографиях – это unheimlich: взгляд, мимика другого человека объединяют в себе приглашение на праздник и приглашение на казнь. Но откуда неприязнь в отношении именно пейзажных фотографий?
У позднего Агамбена самый важный для меня концепт – неприсваиваемое. Когда он пишет, что неприсваемое – это тело и язык, то интуитивно понятно, о чем речь. Надо быть нахалом и глупцом, чтобы про какую-то часть своего тела, скажем, про средний палец левой ноги, заявить «это моё» (70-летний юбиляр этой недели, отстреливший себе палец, что-то об этом знал). Невозможность вступить в отношения собственности с языком мне всегда виделась чем-то самоочевидным (правда институт авторских прав подсказывает, что тут я меньшинство). Но невозможность присвоить пейзаж – фигура более туманная. Мне не нравится, что к пейзажу Агамбен подходит через скуку и скудомирие Хайдеггера, однако один ход его аргументации цепляет меня, несмотря на всю нелюбовь к немецкому глашатаю бытия: в пейзаже, утверждает итальянский философ, отрицание, наконец, получает отставку. В этом нет никакого позитивного утверждения, и я нахожу это удивительно понятным: всякий раз, находя себя зачарованным пейзажем, я – пробуждаясь – понимаю, что ничего не могу с собой взять. Ни в форме воспоминания, ни под видом опыта, ни в позе наслаждения – пейзаж не даётся переносу. Поэтому взгляд на фотографию, особенно сделанную самостоятельно, провоцирует чувства стыда и осознание предательства.
«Клейст впитывает этот ландшафт. Озеро с тёмным блеском кажется ему длинным ожерельем на большом, незнакомом, погруженном в сон женском теле. Липы, ели, цветы точат аромат. Он хочет умереть и смешаться с этой картиной. Он хочет превратиться только в зрение, стать целиком только глазом. Нет, нет, не так. Воздух должен стать мостом, а весь ландшафт – перилами, на которые можно облокотиться, чувственно, радостно, устало».
«Нет, нет, не так» – тот возглас, который приходится сдерживать, всякий раз глядя на фотографию, которая силится присвоить себе пейзаж.
«Лодка плавно покачивается в зеленовато-синей воде. Природа словно превратилась в одно ласковое прикосновение. Как радостно и, вместе с тем, как больно. … Воздух болен. … Грязные чудовищные облака ползут по темени горных вершин, как огромные, бесстыжие, убийственные руки. Кажется, что долина хочет уползти от погоды, свернуться клубком. Озеро сурово и хмуро, волны шепчут проклятия».
Перечитывая рассказ Вальзера «Клейст в Туне», постоянно прерывался на контрастах природных описаний: словно в этих пейзажах прячется не то чертик, не то фигурка святого. А может между ними здесь не провести границы. Вероятно, моя читательская растерянность – следствие того, что я не очень понимаю, как себя вести, оказавшись перед пейзажем. Особенно тревожной воспринимается ситуация, когда природный ландшафт упакован в образ – не живописный, а фотографический. На днях должен был что-то говорить про фотографию и не придумал ничего лучше, как начать с признания: что не люблю этот медиум, что отношусь к нему настороженно, с опаской и недоверием. Портретные фотографии – это тема слишком личная, чтобы о ней можно было говорить публично. Очевидно тут то, что когда Беньямин пишет про фото маленького Кафки и говорит про фотоателье, где оно было сделано, как образчик «пыточной камеры», я эти слова не понимаю, а вспоминаю (вспоминаю свой первый в жизни blackout, случившийся в такой «камере»). Но даже без «детской травмы» ясно, что лица – но только на фотографиях – это unheimlich: взгляд, мимика другого человека объединяют в себе приглашение на праздник и приглашение на казнь. Но откуда неприязнь в отношении именно пейзажных фотографий?
У позднего Агамбена самый важный для меня концепт – неприсваиваемое. Когда он пишет, что неприсваемое – это тело и язык, то интуитивно понятно, о чем речь. Надо быть нахалом и глупцом, чтобы про какую-то часть своего тела, скажем, про средний палец левой ноги, заявить «это моё» (70-летний юбиляр этой недели, отстреливший себе палец, что-то об этом знал). Невозможность вступить в отношения собственности с языком мне всегда виделась чем-то самоочевидным (правда институт авторских прав подсказывает, что тут я меньшинство). Но невозможность присвоить пейзаж – фигура более туманная. Мне не нравится, что к пейзажу Агамбен подходит через скуку и скудомирие Хайдеггера, однако один ход его аргументации цепляет меня, несмотря на всю нелюбовь к немецкому глашатаю бытия: в пейзаже, утверждает итальянский философ, отрицание, наконец, получает отставку. В этом нет никакого позитивного утверждения, и я нахожу это удивительно понятным: всякий раз, находя себя зачарованным пейзажем, я – пробуждаясь – понимаю, что ничего не могу с собой взять. Ни в форме воспоминания, ни под видом опыта, ни в позе наслаждения – пейзаж не даётся переносу. Поэтому взгляд на фотографию, особенно сделанную самостоятельно, провоцирует чувства стыда и осознание предательства.
«Клейст впитывает этот ландшафт. Озеро с тёмным блеском кажется ему длинным ожерельем на большом, незнакомом, погруженном в сон женском теле. Липы, ели, цветы точат аромат. Он хочет умереть и смешаться с этой картиной. Он хочет превратиться только в зрение, стать целиком только глазом. Нет, нет, не так. Воздух должен стать мостом, а весь ландшафт – перилами, на которые можно облокотиться, чувственно, радостно, устало».
«Нет, нет, не так» – тот возглас, который приходится сдерживать, всякий раз глядя на фотографию, которая силится присвоить себе пейзаж.