«Езжай напрямик, сократим путь»: Лейбниц и кошмар второго порядка
Ключевой элемент модернистской чувственности может быть выражен формулой – слишком поздно/слишком рано. Даже если письмо всегда и приходит по назначению, оно неизбежно либо запаздывает, либо опережает события чувств. Будь то «Избирательное сродство» Гёте или нуар Рэя «В укромном месте» (да хоть Онегин с Татьяной) – никакого сюжетного конфликта во всех этих случаях не было бы, если бы не вторжение в повествование некоторого запаздывания (которое может принимать форму поспешности). Еще важнее то, что несовпадение фигур во времени проходит через каждого персонажа в отдельности: неравенство субъекта самому – предпосылка того, что его ждёт по жизни. В письме Пьеру Луису это ёмко выразил Валери: подойдите к зеркалу, говорит отец господина Тэста, присмотритесь, начните жестикулировать, высуньте язык, – то, что вы увидите, пугает не двойничеством («я» + еще один «я»), а тем, что между этими «я» просачивается время, даже если это и сложно уловить невооруженным глазом. «Я» в буквальном смысле не поспеваю за «собой». Ясно, что когда ты не можешь прийти вовремя на свидание с самим собой, то запрыгнуть в поезд, призванный доставить тебя до станции «счастье», это (анти)утопия: ты всегда приедешь либо слишком рано, либо слишком поздно. Если рассмотреть это на примере любовных сюжетов, то речь идет про клише-объяснение, начинающееся со слов «ах, если бы ты это сказал(а) вчера (или завтра)». Эту ситуацию можно назвать главным кошмаром картезианского нарратива – но это лишь кошмар первого порядка.
Что делает Лейбниц с запаздыванием, в котором вязнут Декарт и картезианцы (т.е. «мы»)? Он его оптимизирует. Формула из «Теодицеи», что «существует бесконечное число возможных миров, из которых Бог необходимо избрал наилучший», это ответ на картезианское «слишком рано/слишком поздно». Лучший из возможных миров – это мир, в котором моё отражение в зеркале не запаздывает, это мир, в котором встреча с другим/другой, наконец, произойдет в единственно верный момент времени etc. Всемогущий калькулирующий разум Лейбница в состоянии рассчитать всё так, чтобы Эдуард вовремя встретил Оттилию, герой Хамфри Богарта совпал (а не напал) с Глорией Грэм, а Онегин заглянул бы в будущее, не совершив ошибки. Оптимизируя зазор внутри картезианского субъекта (который обусловлен несовпадением физического и ментального, тела и сознания), Лейбниц ведёт себя как тамада на свадьбе – пытается перекричать пьяные возгласы людей вокруг, которые словами и позами показывают, что внутри каждого из них time уже всегда is out of joint. Проблема в том, о чём Лейбниц умалчивает: поиск оптимума, то есть того места, где каждый равен самому себе (что и позволяет надеяться на совпадение с другим/другой), это результат конфликта, наскоро прикрытого простынёй рационализации. Иными словами, у мечты о «наконец-то ты вовремя!» есть отбрасываемая тень. А потому в универсуме Лейбница речь идёт не о «лучшем из возможных миров», а о «лучшем среди худшего» (что прекрасно понял Беккет).
Синхронизируя картезианский зазор, Лейбниц движется в направлении кошмара второго порядка. Это хорошо понял Адольфо Бьой Касарес, чей рассказ «Напрямик» схватывает слепой трагизм положения тех, кто «уверены, что живут в лучшем из миров». Или, например, Сэм Мендес, снявший великий фильм на тему, «а что было бы с Лео и Кейт, если бы Титаник доплыл?» (Revolutionary Road). В этих и иных случаях такой кошмар – это ситуация внезапного вскрика перед зеркалом: ты уже не видишь никакого зазора между одним «я» и другим, это тебе позволяет надеяться прийти вовремя на свидание всей своей жизни, однако по прибытию ты осознаешь цену такого хода времени, где никто не запаздывает. И в этой перспективе кошмар Декарта уже не видится столь пугающим.
Ключевой элемент модернистской чувственности может быть выражен формулой – слишком поздно/слишком рано. Даже если письмо всегда и приходит по назначению, оно неизбежно либо запаздывает, либо опережает события чувств. Будь то «Избирательное сродство» Гёте или нуар Рэя «В укромном месте» (да хоть Онегин с Татьяной) – никакого сюжетного конфликта во всех этих случаях не было бы, если бы не вторжение в повествование некоторого запаздывания (которое может принимать форму поспешности). Еще важнее то, что несовпадение фигур во времени проходит через каждого персонажа в отдельности: неравенство субъекта самому – предпосылка того, что его ждёт по жизни. В письме Пьеру Луису это ёмко выразил Валери: подойдите к зеркалу, говорит отец господина Тэста, присмотритесь, начните жестикулировать, высуньте язык, – то, что вы увидите, пугает не двойничеством («я» + еще один «я»), а тем, что между этими «я» просачивается время, даже если это и сложно уловить невооруженным глазом. «Я» в буквальном смысле не поспеваю за «собой». Ясно, что когда ты не можешь прийти вовремя на свидание с самим собой, то запрыгнуть в поезд, призванный доставить тебя до станции «счастье», это (анти)утопия: ты всегда приедешь либо слишком рано, либо слишком поздно. Если рассмотреть это на примере любовных сюжетов, то речь идет про клише-объяснение, начинающееся со слов «ах, если бы ты это сказал(а) вчера (или завтра)». Эту ситуацию можно назвать главным кошмаром картезианского нарратива – но это лишь кошмар первого порядка.
Что делает Лейбниц с запаздыванием, в котором вязнут Декарт и картезианцы (т.е. «мы»)? Он его оптимизирует. Формула из «Теодицеи», что «существует бесконечное число возможных миров, из которых Бог необходимо избрал наилучший», это ответ на картезианское «слишком рано/слишком поздно». Лучший из возможных миров – это мир, в котором моё отражение в зеркале не запаздывает, это мир, в котором встреча с другим/другой, наконец, произойдет в единственно верный момент времени etc. Всемогущий калькулирующий разум Лейбница в состоянии рассчитать всё так, чтобы Эдуард вовремя встретил Оттилию, герой Хамфри Богарта совпал (а не напал) с Глорией Грэм, а Онегин заглянул бы в будущее, не совершив ошибки. Оптимизируя зазор внутри картезианского субъекта (который обусловлен несовпадением физического и ментального, тела и сознания), Лейбниц ведёт себя как тамада на свадьбе – пытается перекричать пьяные возгласы людей вокруг, которые словами и позами показывают, что внутри каждого из них time уже всегда is out of joint. Проблема в том, о чём Лейбниц умалчивает: поиск оптимума, то есть того места, где каждый равен самому себе (что и позволяет надеяться на совпадение с другим/другой), это результат конфликта, наскоро прикрытого простынёй рационализации. Иными словами, у мечты о «наконец-то ты вовремя!» есть отбрасываемая тень. А потому в универсуме Лейбница речь идёт не о «лучшем из возможных миров», а о «лучшем среди худшего» (что прекрасно понял Беккет).
Синхронизируя картезианский зазор, Лейбниц движется в направлении кошмара второго порядка. Это хорошо понял Адольфо Бьой Касарес, чей рассказ «Напрямик» схватывает слепой трагизм положения тех, кто «уверены, что живут в лучшем из миров». Или, например, Сэм Мендес, снявший великий фильм на тему, «а что было бы с Лео и Кейт, если бы Титаник доплыл?» (Revolutionary Road). В этих и иных случаях такой кошмар – это ситуация внезапного вскрика перед зеркалом: ты уже не видишь никакого зазора между одним «я» и другим, это тебе позволяет надеяться прийти вовремя на свидание всей своей жизни, однако по прибытию ты осознаешь цену такого хода времени, где никто не запаздывает. И в этой перспективе кошмар Декарта уже не видится столь пугающим.