Петя Пружинкин как «концептуальный персонаж»
Переписывался вчера с товарищем и среди прочего обронил слова, за которые после испытал чувство стыда. «Во всяком случае, теперь я не просто лучше понимаю, а скорее на телесном уровне воспринимаю “Оставшееся время” Агамбена». Хотя мы согласились, что этого опыта лучше избегать, неуместность сказанного оставила след. Несколько лет назад слова Агамбена про «конец времен» и особенно про «время конца» читались на безопасной дистанции любопытствующего «теоретика». Сейчас же пружинка времени сжалась настолько, что скрип её напоминает повседневный вздох. Вроде очевидная констатация. Но откуда брезгливость от этого осознания?
И я подумал про лицемерность, трусливость и никчемность (в смысле Беккета) такого «понимания». И вспомнил, как последние месяцы другой товарищ, живущий в соседнем государстве, регулярно рассказывал, как он взглядом в окно провожает пролетающие мимо воздушные удары. Искренне переживая за него я все-таки не испытывал страха. Ну или это был страх «теоретический», экранированный, пока еще вынесенный вовне. Вовне тела.
Понятно, что это всегда вопрос масштаба. Что-то должно оказаться у тебя под дверью или просто переместиться на несколько километров: и вдруг абстракция протяженности обретает конкретику тактильного контакта. Дистанция, что врезается в зазор между «слишком близко/слишком далеко». И тогда сразу понимаешь: вопрос о «времени конца» это не только про время, это в той же мере вопрос дистанции. Здесь темпорально-пространственная система координат пускается в пляс в форме непроизвольных телесных реакций (дергать себя за ухо, чесать нос, тереть глаз стал намного чаще - особенно по ходу рабочего процесса). И такое время можно измерить линейкой, при этом не изгнав из него той интенсивности, о которой я предпочел бы знать только по книгам или фильмам.
А потом я подумал: вот и ответ, откуда внезапно проснувшийся последние дни интерес к текстам Деррида. То, что раньше меня раздражало - готовность кружить как черепаха вокруг одной фразы, одергивание любой попытки потянуть мысль за нитку скорости - вдруг обрели ясность простейшего жеста. Неспешность Деррида - это клинья, которые ты вбиваешь между стен времени, ускоривших ход. Дощечки, которыми ты огораживаешься от принуждения к страху скоротечности. Камни, которыми ты целишь в метки часохода. Дело не в тонкости чтения Деррида условного Гегеля или Бланшо, а в том, что это - пусть и всего лишь языковая - но распорка, которая помогает удержать пружинку от окончательного сжатия. Наверное, он это хорошо понимал. За пару лет до смерти Деррида словно еще основательнее замедлился и на семинаре «Зверь и суверен» готов был часами удерживать в руках одну фразу из Валери, Целана и прочих, играя посредством неё со временем. Слова как клин, вбитый в стену, что движется на тебя. Удивительный пример стойкости и смелости, на который сейчас хочется опереться.
Переписывался вчера с товарищем и среди прочего обронил слова, за которые после испытал чувство стыда. «Во всяком случае, теперь я не просто лучше понимаю, а скорее на телесном уровне воспринимаю “Оставшееся время” Агамбена». Хотя мы согласились, что этого опыта лучше избегать, неуместность сказанного оставила след. Несколько лет назад слова Агамбена про «конец времен» и особенно про «время конца» читались на безопасной дистанции любопытствующего «теоретика». Сейчас же пружинка времени сжалась настолько, что скрип её напоминает повседневный вздох. Вроде очевидная констатация. Но откуда брезгливость от этого осознания?
И я подумал про лицемерность, трусливость и никчемность (в смысле Беккета) такого «понимания». И вспомнил, как последние месяцы другой товарищ, живущий в соседнем государстве, регулярно рассказывал, как он взглядом в окно провожает пролетающие мимо воздушные удары. Искренне переживая за него я все-таки не испытывал страха. Ну или это был страх «теоретический», экранированный, пока еще вынесенный вовне. Вовне тела.
Понятно, что это всегда вопрос масштаба. Что-то должно оказаться у тебя под дверью или просто переместиться на несколько километров: и вдруг абстракция протяженности обретает конкретику тактильного контакта. Дистанция, что врезается в зазор между «слишком близко/слишком далеко». И тогда сразу понимаешь: вопрос о «времени конца» это не только про время, это в той же мере вопрос дистанции. Здесь темпорально-пространственная система координат пускается в пляс в форме непроизвольных телесных реакций (дергать себя за ухо, чесать нос, тереть глаз стал намного чаще - особенно по ходу рабочего процесса). И такое время можно измерить линейкой, при этом не изгнав из него той интенсивности, о которой я предпочел бы знать только по книгам или фильмам.
А потом я подумал: вот и ответ, откуда внезапно проснувшийся последние дни интерес к текстам Деррида. То, что раньше меня раздражало - готовность кружить как черепаха вокруг одной фразы, одергивание любой попытки потянуть мысль за нитку скорости - вдруг обрели ясность простейшего жеста. Неспешность Деррида - это клинья, которые ты вбиваешь между стен времени, ускоривших ход. Дощечки, которыми ты огораживаешься от принуждения к страху скоротечности. Камни, которыми ты целишь в метки часохода. Дело не в тонкости чтения Деррида условного Гегеля или Бланшо, а в том, что это - пусть и всего лишь языковая - но распорка, которая помогает удержать пружинку от окончательного сжатия. Наверное, он это хорошо понимал. За пару лет до смерти Деррида словно еще основательнее замедлился и на семинаре «Зверь и суверен» готов был часами удерживать в руках одну фразу из Валери, Целана и прочих, играя посредством неё со временем. Слова как клин, вбитый в стену, что движется на тебя. Удивительный пример стойкости и смелости, на который сейчас хочется опереться.