Coming out выходного дня (3)
Году в 2007-м я подцепил вирус «делёзианства». Еще толком не прочитав его основные работы, часто пользуясь разбавленными препаратами (например, тогда важную роль сыграла книга ученика Делёза М. Энаффа про де Сада), я как-то сам того не ведая усвоил некоторый жаргон, который оказался живучим в самых разных средах. Возможно, эта встреча соответствовала каким-то личным потребностям, но глядя потом по сторонам, стало ясно – «Делёз» это соблазн, которому легко падаешь в объятия с закрытыми глазами. Я специально беру имя в кавычки, так как, конечно, дело не (с)только в философе-Делёзе, сколько в своеобразии его «рецепции», тех патологических мутациях, которые из него вырождаются. Пару лет назад я начал терапию: вирус из организма полностью вывести невозможно, но есть варианты с повышением иммунитета (Гегель, например, хорошо работает; побочные эффекты (пока) не замечены). Если серьёзно, то вспомнил об этом, так как в связи с «делёзианством» долго не мог понять ценность «спасения», слова и опыта, которое много лет попросту отсутствовало в моем лексиконе, тогда как последние дни оно превратилось в idée fixe.
Один мой товарищ, с которым я вижусь крайне редко, но каждый наш диалог бесконечно ценю и помню, на протяжении нескольких лет повторял при встрече слова: «в мире Делёза некого и нечего спасать». Мне сложно было что-то на это возразить: я искренне не понимал, что если это даже и верно, то что же в этом плохого. Не знаю, как на самом деле происходит усвоение идей – ясно лишь, что это нечто телесное, подкожное, внутривенное – но в какой-то момент те формулы и формулировки, которые еще недавно были «просто словами» вдруг обретают ясность солнечного дня. Так случилось и со «спасением» (что провоцирует разбирательство с «внутренним Делёзом»). Отныне слово «спасение» не просто что-то значит или поясняет – оно направляет и освещает то, что было затемнено. Хотя я не уверен в точности оптической метафоры: речь не про переход от смутных впечатлений к отчетливым, это не движение монады Лейбница, которой, собственно, спасение тоже мало интересно. Это даже и не путь – больше похоже на иную походку по уже хоженым тропам. И эта поступь как-то рифмуется со спокойствием и уверенностью. Можно даже пуститься вприпрыжку.
Обо всем этом я подумал, когда вчера вечером открыл недавнее эссе Агамбена про горящий дом (Quando la casa brucia, 2020). Пребывая в «дурных» (в смысле Спинозы) мыслях и аффектах, то есть почти полностью поддавшись силе инерции, страхам, внешнему шуму, не будучи способным воодушевить себя хоть на какое-то действие, я вдруг встречаю следующие слова.
«“Нет никакого смысла что-то делать, если горит дом”. И всё же именно в то время, когда дом горит, нужно продолжать, как всегда, делать все тщательно и дотошно, возможно, даже с большим рвением – даже если никто этого не заметит. Возможно, жизнь исчезнет с Земли, не оставив воспоминаний о том, что было сделано, к лучшему или к худшему. Но следует продолжать жить как прежде; уже слишком поздно что-то менять, времени больше нет. ... И всё же, в каком смысле всё это еще имеет значение? Именно в этот момент, когда тебя больше ничего не волнует и когда всё кажется завершенным, все вещи и все места предстают в своих истинных красках, еще ближе затрагивают тебя – такими, какие они есть: в великолепии и нищете».
Не знаю, в какой мере это можно читать как формулу спасения. Вряд ли применительно к этой материи можно говорить о «формуле». Но то, о чем пишет Агамбен, позволяет услышать тот едва уловимый шорох, который даёт о себе знать даже в те моменты, когда всё заглушает отчаяние и безнадёжность.
Году в 2007-м я подцепил вирус «делёзианства». Еще толком не прочитав его основные работы, часто пользуясь разбавленными препаратами (например, тогда важную роль сыграла книга ученика Делёза М. Энаффа про де Сада), я как-то сам того не ведая усвоил некоторый жаргон, который оказался живучим в самых разных средах. Возможно, эта встреча соответствовала каким-то личным потребностям, но глядя потом по сторонам, стало ясно – «Делёз» это соблазн, которому легко падаешь в объятия с закрытыми глазами. Я специально беру имя в кавычки, так как, конечно, дело не (с)только в философе-Делёзе, сколько в своеобразии его «рецепции», тех патологических мутациях, которые из него вырождаются. Пару лет назад я начал терапию: вирус из организма полностью вывести невозможно, но есть варианты с повышением иммунитета (Гегель, например, хорошо работает; побочные эффекты (пока) не замечены). Если серьёзно, то вспомнил об этом, так как в связи с «делёзианством» долго не мог понять ценность «спасения», слова и опыта, которое много лет попросту отсутствовало в моем лексиконе, тогда как последние дни оно превратилось в idée fixe.
Один мой товарищ, с которым я вижусь крайне редко, но каждый наш диалог бесконечно ценю и помню, на протяжении нескольких лет повторял при встрече слова: «в мире Делёза некого и нечего спасать». Мне сложно было что-то на это возразить: я искренне не понимал, что если это даже и верно, то что же в этом плохого. Не знаю, как на самом деле происходит усвоение идей – ясно лишь, что это нечто телесное, подкожное, внутривенное – но в какой-то момент те формулы и формулировки, которые еще недавно были «просто словами» вдруг обретают ясность солнечного дня. Так случилось и со «спасением» (что провоцирует разбирательство с «внутренним Делёзом»). Отныне слово «спасение» не просто что-то значит или поясняет – оно направляет и освещает то, что было затемнено. Хотя я не уверен в точности оптической метафоры: речь не про переход от смутных впечатлений к отчетливым, это не движение монады Лейбница, которой, собственно, спасение тоже мало интересно. Это даже и не путь – больше похоже на иную походку по уже хоженым тропам. И эта поступь как-то рифмуется со спокойствием и уверенностью. Можно даже пуститься вприпрыжку.
Обо всем этом я подумал, когда вчера вечером открыл недавнее эссе Агамбена про горящий дом (Quando la casa brucia, 2020). Пребывая в «дурных» (в смысле Спинозы) мыслях и аффектах, то есть почти полностью поддавшись силе инерции, страхам, внешнему шуму, не будучи способным воодушевить себя хоть на какое-то действие, я вдруг встречаю следующие слова.
«“Нет никакого смысла что-то делать, если горит дом”. И всё же именно в то время, когда дом горит, нужно продолжать, как всегда, делать все тщательно и дотошно, возможно, даже с большим рвением – даже если никто этого не заметит. Возможно, жизнь исчезнет с Земли, не оставив воспоминаний о том, что было сделано, к лучшему или к худшему. Но следует продолжать жить как прежде; уже слишком поздно что-то менять, времени больше нет. ... И всё же, в каком смысле всё это еще имеет значение? Именно в этот момент, когда тебя больше ничего не волнует и когда всё кажется завершенным, все вещи и все места предстают в своих истинных красках, еще ближе затрагивают тебя – такими, какие они есть: в великолепии и нищете».
Не знаю, в какой мере это можно читать как формулу спасения. Вряд ли применительно к этой материи можно говорить о «формуле». Но то, о чем пишет Агамбен, позволяет услышать тот едва уловимый шорох, который даёт о себе знать даже в те моменты, когда всё заглушает отчаяние и безнадёжность.