Путь до студии занял вечность. Берлин сегодня не город, а черно-белая кинолента, которую кто-то поцарапал гвоздем. Снег не падает с неба — он материализуется прямо в воздухе, как статические помехи на сломанном телевизоре
Мы с Джимом (Игги) шли вдоль Стены. Она дышит. Я клянусь, я слышал, как бетон вдыхает и выдыхает. Я старался не смотреть на сторожевые вышки. Оптика снайперов — это ведь тоже глаз дьявола, верно? Если они посмотрят на меня через линзу, они украдут мою душу и запрут её в картотеке Штази. Я шел, опустив голову, замотанный в шарф так, что торчал только нос. Джим, наоборот, скалился ветру. Ему плевать. Он — кусок сырого мяса, брошенный в морозилку. Он не мерзнет, он просто твердеет.
Мы вошли в Hansa. Господи Иисусе.
Тони Висконти сказал, что это «престижное место». Он идиот. Это не студия. Это кафедральный собор проклятых. Огромный, гулкий зал с паркетом, по которому когда-то скользили лакированные сапоги офицеров СС и туфельки их накрашенных шлюх. Здесь пахнет старой пылью, перегоревшими лампами и... страхом. Этот запах въелся в штукатурку.
Едва мы переступили порог, Он проснулся.
Это началось с левой руки. Пальцы сами собой сложились в тот самый жест. Изящный, театральный жест с сигаретой, которой у меня даже не было. Моя спина выпрямилась со щелчком, будто кто-то вставил мне в позвоночник стальной прут. Герцог. Он здесь. Он ждал именно этого места. Эта архитектура — его храм.
— «Ну наконец-то, Дэвид», — его голос звучит не в ушах, а прямо в затылке, холодный и вкрадчивый, как скальпель. — «Посмотри на этот зал. Это величие. Хватит прятаться в грязной квартире. Встань в центр. Подними руку. Прими поклонение. Они все здесь, в тени, они ждут твоего приказа».
Я зажмурился. Перед глазами поплыли красные круги и свастики, смешанные с каббалистическими символами. Я почувствовал, как мое лицо меняется. Мышцы каменеют, превращаясь в ту самую бесстрастную маску. Я чувствовал фантомный вес жилета на плечах. Мне захотелось маршировать. Мне захотелось, чтобы мир стал идеально симметричным и мертвым.
— Нет... — прошептал я. — Я не ты. Я — Дэвид Джонс. Я просто музыкант.
— «Ты никто», — усмехнулся Герцог. — «Без меня ты просто напуганный наркоман, трясущийся от холода. Я даю тебе силу. Я даю тебе стиль. Впусти меня. Давай запишем оперу для нового Рейха».
Меня начало трясти. Я упал на колени прямо посреди огромного зала. Эхо разнесло звук удара моих коленей о паркет, превратив его в пушечный выстрел.
Тони за стеклом аппаратной что-то кричал, но я видел только, как его рот открывается и закрывается, как у рыбы. Звук не проходил через барьер моего ужаса.
— ДЖИМ! — заорал я. — ДЖИМ, ОН ВХОДИТ!
Джим стоял у рояля. Он обернулся. В его глазах не было страха, только дикое, животное любопытство. Он видит. Он единственный, кто видит, как моя тень раздваивается на полу.
— Глуши его! — крикнул Джим. — Глуши суку!
Я пополз к микрофону. Стойка казалась виселицей. Я схватился за неё, как утопающий. — Тони! — заорал я в мембрану, срывая связки. — Включи всё! Не музыку! Включи генераторы! Включи Eventide! Выкрути ручки в красную зону! Мне нужен ШУМ!
Тони, слава богу, не стал спорить. Он видел мое лицо. Он нажал кнопки.
В наушниках взорвался мир. Скрежет. Визг обратной связи. Грохот, похожий на падение товарного поезда в ущелье. Висконти запустил петлю барабанов и пропустил её через гармонайзер, понизив тон до утробного рычания. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это был звук хаоса. А Герцог ненавидит хаос. Герцог — это порядок. Герцог — это чистота. В этой грязи он не может дышать.
— «Выключи это!» — визжал голос в голове. — «Это варварство! Это дегенеративное искусство!»
— ИМЕННО! — захохотал я. Смех вышел истерическим, лающим.
Я начал бить ладонями по струнам рояля. Дзынь! Бум! Треск! Джим подхватил стул и швырнул его в стену. Звук удара смешался с синтезаторным воем. Мы создавали анти-музыку. Мы строили звуковую баррикаду.
