Сижу я, положим, вечером при лампе с томиком Шеллинга в руках, а сердце моё беспокоится, как дворовый пёс, — значит, чует: распродажа. И не простая, стало быть, а «только сегодня», «для своих» или, просто Господи, «третье в подарок».
И что же дальше делается? В груди у меня, право слово, становится так светло и радостно, будто я не водку пил, а причастие принял. Плечи расправляются, взгляд соколиный, а я, грешным делом, на самую малую минуту воображаю, будто сумел хитростью и удалью своей одолеть систему.
Система-то, может быть, и не заметила даже, но я-то знаю: я взял даром, и этим делом немножечко воскрес духовно.
Но стоит мне надумать купить себе — не жене, не коту, не «на всякий случай», а именно себе, своему господину: сапоги новые, путёвку или нормальную сковородку, — то сразу гадко на душе делается. Ценник глядит на меня, как следователь, изучающий под увеличительным стеклом.
И страшно становится, и холодно по всему животу. Дыхание обрывается, а внутренний голос усаживает меня на казённый стул, направляет свет в лицо и допрашивать начинает:
— А что, дешевле сыскать не смог? — А заслужил ли? — А не много ли тебе, скотина, вздумалось? — Другие и без обходятся. — Побойся Бога и живи в скромности. — Ты что, важнее остальных?
И нельзя со следователем не согласиться. Я вроде и не виновен вовсе, однако ж так страшно всё обустраивается в воображении моём, что я соглашаюсь со всеми доводами, лишь бы избежать наказания.
И закрываю вкладку с сапогами. Не потому, что беден, а потому что богатеть мне, видно, не дозволено.
Отчего ж так Богом устроено, что всякая дармовщинка на сердце тепло делает, а трата на себя — тяжкий крест на плечи взвалить?
Некто Юнг, швейцарский учёный, лечивший, между прочим, достопочтенного князя Мышкина, сказал бы, что в бессознательном живут два господина.
Первый — Сирота. Он не тот, у кого нет родителей, а тот, кому внутреннего разрешения не дано было. Он помнит голод, да не свой, а дедов, и сухари сушит главным образом из-за времён, когда хлеб делили на всех, а любви в доме не водилось отродясь. Для этого господина деньги — не бумага и не цифры, а сгусток жизни, последний вдох для отходящего в мир иной. Тратить — значит лишать себя возможности в последний раз насладиться, быть может, этой самой жизнью. Ну как можно отнять этот, может быть, важнейший миг у человека, готовящегося отдать Богу душу?
Оттого и чудится ему, что он не с копейкой расстаётся, а с дыханием.
Второй господин — Вечный Младенец, или, по-учёному, Puer Aeternus. Он не то чтобы дитя, а скорее вечный проситель у груди мира. Невинный ребёнок не разумеет ещё того справедливого отношения, что молоко надобно заслужить какой бы то ни было пользой. Дитя лишь одно в себе держит: если плакать — придут. И накормят, и утешат. Дармовое для него есть возвращение в Сад Божий, где всё так устроено, что каждому дают то, в чём он нуждается, просто за то, что тот существует.
И когда случается с ним что-то даром, он на мгновение перестаёт быть вечным должником Вселенной, а делается чистым невинным ребёнком, о котором позаботились любящие родители, а быть может, и сам Отец Небесный.
И душа ребёнка каждый раз радуется: ведь дали ему даром — стало быть, по-настоящему любят. А коли так, то платить монетою — значит лишать себя возможности снова пережить это светлое чувство. И денег иметь нельзя: станется тогда, что дитя сможет быть самостоятельным, — а из этого выводится, что оно в родительской любви нуждаться перестанет.
Вот и выходит, что взять даром — будто и не грех вовсе. А что делать, когда просто так не дают ничего? Тогда взять чужое — единственный способ любовь себе присвоить, да заодно и родителя своего позлить. А почему он во грех пускается? Известное дело: выучил давно, что есть плакать, то не придут. А если и придут, то принесут лишь подзатыльник в качестве отеческой науки.
И что же дальше делается? В груди у меня, право слово, становится так светло и радостно, будто я не водку пил, а причастие принял. Плечи расправляются, взгляд соколиный, а я, грешным делом, на самую малую минуту воображаю, будто сумел хитростью и удалью своей одолеть систему.
Система-то, может быть, и не заметила даже, но я-то знаю: я взял даром, и этим делом немножечко воскрес духовно.
Но стоит мне надумать купить себе — не жене, не коту, не «на всякий случай», а именно себе, своему господину: сапоги новые, путёвку или нормальную сковородку, — то сразу гадко на душе делается. Ценник глядит на меня, как следователь, изучающий под увеличительным стеклом.
И страшно становится, и холодно по всему животу. Дыхание обрывается, а внутренний голос усаживает меня на казённый стул, направляет свет в лицо и допрашивать начинает:
— А что, дешевле сыскать не смог? — А заслужил ли? — А не много ли тебе, скотина, вздумалось? — Другие и без обходятся. — Побойся Бога и живи в скромности. — Ты что, важнее остальных?
И нельзя со следователем не согласиться. Я вроде и не виновен вовсе, однако ж так страшно всё обустраивается в воображении моём, что я соглашаюсь со всеми доводами, лишь бы избежать наказания.
И закрываю вкладку с сапогами. Не потому, что беден, а потому что богатеть мне, видно, не дозволено.
Отчего ж так Богом устроено, что всякая дармовщинка на сердце тепло делает, а трата на себя — тяжкий крест на плечи взвалить?
Некто Юнг, швейцарский учёный, лечивший, между прочим, достопочтенного князя Мышкина, сказал бы, что в бессознательном живут два господина.
Первый — Сирота. Он не тот, у кого нет родителей, а тот, кому внутреннего разрешения не дано было. Он помнит голод, да не свой, а дедов, и сухари сушит главным образом из-за времён, когда хлеб делили на всех, а любви в доме не водилось отродясь. Для этого господина деньги — не бумага и не цифры, а сгусток жизни, последний вдох для отходящего в мир иной. Тратить — значит лишать себя возможности в последний раз насладиться, быть может, этой самой жизнью. Ну как можно отнять этот, может быть, важнейший миг у человека, готовящегося отдать Богу душу?
Оттого и чудится ему, что он не с копейкой расстаётся, а с дыханием.
Второй господин — Вечный Младенец, или, по-учёному, Puer Aeternus. Он не то чтобы дитя, а скорее вечный проситель у груди мира. Невинный ребёнок не разумеет ещё того справедливого отношения, что молоко надобно заслужить какой бы то ни было пользой. Дитя лишь одно в себе держит: если плакать — придут. И накормят, и утешат. Дармовое для него есть возвращение в Сад Божий, где всё так устроено, что каждому дают то, в чём он нуждается, просто за то, что тот существует.
И когда случается с ним что-то даром, он на мгновение перестаёт быть вечным должником Вселенной, а делается чистым невинным ребёнком, о котором позаботились любящие родители, а быть может, и сам Отец Небесный.
И душа ребёнка каждый раз радуется: ведь дали ему даром — стало быть, по-настоящему любят. А коли так, то платить монетою — значит лишать себя возможности снова пережить это светлое чувство. И денег иметь нельзя: станется тогда, что дитя сможет быть самостоятельным, — а из этого выводится, что оно в родительской любви нуждаться перестанет.
Вот и выходит, что взять даром — будто и не грех вовсе. А что делать, когда просто так не дают ничего? Тогда взять чужое — единственный способ любовь себе присвоить, да заодно и родителя своего позлить. А почему он во грех пускается? Известное дело: выучил давно, что есть плакать, то не придут. А если и придут, то принесут лишь подзатыльник в качестве отеческой науки.