Глава 4: Слухи, как спички к бензину

Ничто не разносится по школе так быстро, как тайна, рассказанная шёпотом.

Поначалу это были просто взгляды.

Потом — совместные прогулки после уроков, странные «случайные» пересечения в коридорах, задержки у доски, когда остальные уже вышли. Кто-то замечал, кто-то делал вид, что не замечает. Но воздух в классе стал другим — как будто в нём поселилось электричество. И запах чего-то недозволенного.

А потом — слухи. Жестокие, как всегда.

— Слышал, староста и этот Минхо... ну, ты понял.
— Ага, старший любит плохих мальчиков.
— Думаешь, он его перевоспитывает? Или сам уже под него лёг?

Школьный чат взорвался мемами, кривыми фотожабами, намёками и «шутками», за которыми легко читалась зависть, злоба и тупое подростковое желание задеть.

Джисон узнал об этом в кабинете литературы, когда одноклассница протянула ему телефон с мерзкой картинкой, где его лицо было приклеено к телу школьницы в форме, а рядом — Минхо с сигаретой в зубах и подписью: «Новый школьный роман: плохой мальчик и его строгая няня».

Он молча вернул телефон и сказал только:

— Тебе стоит учиться быть человеком. Пока не поздно.

Он ушёл из класса и заперся в кабинете завуча, сказав, что плохо себя чувствует. Но внутри его трясло. От стыда? От страха? От того, что — возможно — всё это правда. Что он действительно чувствует к Минхо то, что не укладывается в ни один школьный норматив.

Минхо пришёл в класс только к третьему уроку. Разлохмаченный, с фингалом под глазом. Учительница ахнула.

— Подрался?

— Нет. Просто правда вышла наружу, — спокойно ответил он и сел за парту.

Все смотрели. Некоторые — с ехидством. Некоторые — с тревогой. Джисон не смотрел вовсе. Он писал, уткнувшись в тетрадь, хотя руки его дрожали.

После уроков Минхо поймал его у шкафчиков. Жёстко. Решительно. Без обычной иронии.

— Ты видел, что творят?

— Видел, — выдохнул Джисон, не поднимая глаз.

— И ты думаешь, что они остановятся?

— Нет.

— Тогда почему ты молчишь?

Джисон наконец посмотрел. В глазах — боль. Не от страха. От невозможности.

— Потому что если я скажу правду, меня выгонят. Отвернутся родители. Учителя. Всё, что я строил — рухнет.

— А если ты молчишь, — сказал Минхо, — мы оба рушимся.

Он приблизился. Не нежно. Не романтично. Грубо. Почти злой. Но в его голосе была дрожь. Тонкая, как рана.

— Я не прошу тебя бежать со мной. Я прошу просто быть. Хоть где-то, хоть в каком-то месте, где нам не надо делать вид, что мы чужие.

Молчание повисло, как капля перед падением.

— Есть только один такой угол, — прошептал Джисон. — Место, где никто нас не увидит.

— Покажи.

Они встретились в старом спортзале. Тот был давно закрыт — пол кривой, окна в трещинах. Воняло плесенью и временем. Но здесь, среди теней и пыли, не было взглядов. Не было суждений. Только они.

Минхо сел на мат старого борцовского круга, закинул голову и выдохнул:

— Тут будто всё замерло. Как наше «потом».

Джисон стоял у стены, напряжённый, как струна.

— Ты хочешь, чтобы я бросил всё?

— Нет. Я хочу, чтобы ты выбрал. Себя. А не образ, за который держишься, как за броню.

— Я не знаю, кто я без него, — честно сказал Джисон.

Минхо встал, подошёл. Не касаясь. Просто стоя рядом.

— А я знаю. Ты — нечто красивое и ломкое. И я боюсь, что однажды разрушу это.

— Но всё равно лезешь ближе?

— Потому что, — прошептал он, — ты — единственный человек, возле которого я не чувствую себя мусором.

Они стояли так долго. Потом Джисон шагнул ближе. Их плечи соприкоснулись. Он закрыл глаза.

И в этот момент мир — хоть на мгновение — замолчал.