Глава 5: Ближе — значит больнее
Они не были парой.
Не были друзьями.
Не были врагами.
Они были кем-то между. Или чем-то. Определения не приживались. Как будто сама реальность отказывалась дать им ярлык. И от этого становилось ещё хуже.
В школе стало невыносимо. Сплетни не утихали. Картинки, намёки, даже попытки фотографировать их из-за углов. Однажды кто-то кинул в Минхо записку: «Староста — твоя сучка?»
Он сжал бумагу, сжёг её прямо в туалете и вышел, не говоря ни слова. Но в глазах его плыл огонь.
А потом… он сорвался.
Это был обычный понедельник. В классе — география. Учитель зачитывал сухие цифры, Джисон записывал. Минхо сидел, раскачиваясь на стуле, и явно не слушал. И тогда кто-то — Лёнька из второй парты — прошептал довольно громко:
— А чё, Минхо, ты у старосты живёшь? Или только ночуешь?
Класс захихикал. Учитель не услышал. А вот Минхо — услышал.
Он встал. Медленно. До ужаса спокойно.
Прошёл к Лёньке.
И ударил. Сильно. Левый хук — прямо в челюсть. Хруст. Кровь. Крик.
Учитель вскочил. Девочки взвизгнули. Кто-то ринулся разнимать, но Минхо уже стоял, тяжело дыша, руки в крови.
— Скажи ещё раз, — прошипел он. — Хоть раз, урод.
Лёнька сидел на полу и выл. А Джисон — просто смотрел. Не шелохнувшись.
Его сердце било тревогу.
Это был момент, когда всё сгорело.
Минхо вызвали к директору. Завуча. Психолога. Угроза отчисления — уже не угроза, а перспектива. Ему дали три дня — на «размышления», пока решают судьбу. Но все понимали — это конец.
Он ждал Джисона у школы. Как всегда.
Но тот прошёл мимо. Не остановился.
— Ты даже не хочешь поговорить? — крикнул Минхо ему вслед.
— А ты хочешь, чтобы я оправдывал тебя после того, что ты сделал? — холодно бросил Джисон, не оборачиваясь.
— Я защищал тебя!
— Нет, Минхо, ты защищал своё эго! Ты хотел показать, какой ты крутой. А я теперь должен всё это разгребать.
— Ты же знал, кто я, — глухо сказал Минхо. — Я тебе сразу говорил. Я не умею по-другому.
— А я не обязан за это платить!
Тишина.
Удар. Сильнее, чем любой кулак.
Минхо отступил назад, будто его по-настоящему ударили. Его лицо дрогнуло.
— Тогда всё ясно. Спасибо за честность, староста.
— Не смей меня больше так называть, — прошептал Джисон. — Я устал быть для тебя просто чем-то, во что можно удариться, когда тебе больно.
Минхо молчал. Потом засмеялся. Но смех был вырванный. Горький. Громкий.
— Тогда и ты признай: ты просто играл. Сначала из любопытства. Потом из жалости. А теперь — боишься, что я реально стал важным. Скажи это. Давай.
— Нет, — выдохнул Джисон. — Я боялся другого. Что ты стал слишком важным.
Минхо опустил глаза.
— И теперь ты уходишь?
— Если ты не изменишься — да.
— А если я не смогу?
— Тогда я уйду.
Он ушёл.
А Минхо остался стоять. На ступеньках школы. Один. Ветер бил по лицу, как ответка судьбы. И впервые за долгое время он почувствовал, что не злился. Он просто... ломался.
Изнутри.
Когда ты впускаешь кого-то внутрь, он всегда берёт с собой острые углы.
Они не были парой.
Не были друзьями.
Не были врагами.
Они были кем-то между. Или чем-то. Определения не приживались. Как будто сама реальность отказывалась дать им ярлык. И от этого становилось ещё хуже.
В школе стало невыносимо. Сплетни не утихали. Картинки, намёки, даже попытки фотографировать их из-за углов. Однажды кто-то кинул в Минхо записку: «Староста — твоя сучка?»
Он сжал бумагу, сжёг её прямо в туалете и вышел, не говоря ни слова. Но в глазах его плыл огонь.
А потом… он сорвался.
Это был обычный понедельник. В классе — география. Учитель зачитывал сухие цифры, Джисон записывал. Минхо сидел, раскачиваясь на стуле, и явно не слушал. И тогда кто-то — Лёнька из второй парты — прошептал довольно громко:
— А чё, Минхо, ты у старосты живёшь? Или только ночуешь?
Класс захихикал. Учитель не услышал. А вот Минхо — услышал.
Он встал. Медленно. До ужаса спокойно.
Прошёл к Лёньке.
И ударил. Сильно. Левый хук — прямо в челюсть. Хруст. Кровь. Крик.
Учитель вскочил. Девочки взвизгнули. Кто-то ринулся разнимать, но Минхо уже стоял, тяжело дыша, руки в крови.
— Скажи ещё раз, — прошипел он. — Хоть раз, урод.
Лёнька сидел на полу и выл. А Джисон — просто смотрел. Не шелохнувшись.
Его сердце било тревогу.
Это был момент, когда всё сгорело.
Минхо вызвали к директору. Завуча. Психолога. Угроза отчисления — уже не угроза, а перспектива. Ему дали три дня — на «размышления», пока решают судьбу. Но все понимали — это конец.
Он ждал Джисона у школы. Как всегда.
Но тот прошёл мимо. Не остановился.
— Ты даже не хочешь поговорить? — крикнул Минхо ему вслед.
— А ты хочешь, чтобы я оправдывал тебя после того, что ты сделал? — холодно бросил Джисон, не оборачиваясь.
— Я защищал тебя!
— Нет, Минхо, ты защищал своё эго! Ты хотел показать, какой ты крутой. А я теперь должен всё это разгребать.
— Ты же знал, кто я, — глухо сказал Минхо. — Я тебе сразу говорил. Я не умею по-другому.
— А я не обязан за это платить!
Тишина.
Удар. Сильнее, чем любой кулак.
Минхо отступил назад, будто его по-настоящему ударили. Его лицо дрогнуло.
— Тогда всё ясно. Спасибо за честность, староста.
— Не смей меня больше так называть, — прошептал Джисон. — Я устал быть для тебя просто чем-то, во что можно удариться, когда тебе больно.
Минхо молчал. Потом засмеялся. Но смех был вырванный. Горький. Громкий.
— Тогда и ты признай: ты просто играл. Сначала из любопытства. Потом из жалости. А теперь — боишься, что я реально стал важным. Скажи это. Давай.
— Нет, — выдохнул Джисон. — Я боялся другого. Что ты стал слишком важным.
Минхо опустил глаза.
— И теперь ты уходишь?
— Если ты не изменишься — да.
— А если я не смогу?
— Тогда я уйду.
Он ушёл.
А Минхо остался стоять. На ступеньках школы. Один. Ветер бил по лицу, как ответка судьбы. И впервые за долгое время он почувствовал, что не злился. Он просто... ломался.
Изнутри.