Глава 6: Пока ты забыл меня, я запомнил тебя сильнее

Некоторые люди не исчезают. Даже если ты сам вычеркнул их из жизни — они остаются под кожей.

Школа. Та же. Люди. Те же.
Но для Джисона всё изменилось.
Словно он стал жить в отражении — видишь знакомое, но оно искажено, будто кто-то сменил перспективу.

Минхо исчез.

Не на день. Не на два. Полностью.

Учителя говорили, что он «отстранён временно». Одноклассники сплетничали, что его забрали родители. Кто-то шептал о переведении в ПТУ.
Но правда была в другом — он сам выбрал уйти.

Джисон ждал. Внутри. Хотя виду не подавал.

Он приходил раньше всех, заполнял расписания, вёл собрания. Даже начал репетировать весеннюю сценку — Ромео и Джульетту (его, как ни странно, утвердили на роль Ромео, потому что «он хорошо держится и говорит чётко»). Он всё делал идеально. Чересчур идеально.

Но по ночам…
Он сидел у себя в комнате, листал старую переписку. Один раз. Один вечер. Минхо всё-таки написал.

Минхо: Прости, что не умею быть нужным правильно.

И всё. Больше — ни слова.

Прошло две недели. За это время Джисон узнал многое о себе. Например, что:
— Без Минхо он всё ещё дышит. Но как будто через фильтр.
— Он не может ни с кем говорить так, как с ним.
— Он не может даже злиться нормально, потому что злость требует близости.

Но хуже всего было то, что память не стиралась. Наоборот. Она обострялась.
Он вспоминал, как Минхо поправлял волосы, когда нервничал. Как курил, прислонившись к стене. Как говорил тихо, почти неразборчиво, когда боялся быть честным.
Всё это — всплывало. Без спроса. Без позволения.

На одной из репетиций сцены учительница попросила:
— Джисон, добавь эмоций. Ты играешь человека, который теряет того, кого любит. Будь живым. У тебя ведь был такой опыт?

И он на секунду забыл, где он.
В груди кольнуло.
Слишком живо. Слишком близко.

Он ушёл с репетиции. Вышел в пустой двор. Присел на лавку. И впервые за это время — заплакал.

Слёзы не были громкими. Не были красивыми. Это была усталость, вырванная наружу. Без «правильно». Без «как надо».

И именно в этот вечер ему позвонили. Номер — не сохранён. Но он знал. Чувствовал.

— Алло?

— Привет.

Минхо. Голос чуть хриплый. Как будто курил. Или — нет, плакал.

— Где ты? — спросил Джисон. Осторожно. Словно прикасается к стеклу, за которым кто-то, кого нельзя испугать.

— Далеко. Но не так, как кажется.

— Почему не писал?

— Потому что если бы ты ответил, я бы сорвался. А если бы не ответил — я бы… исчез окончательно.

Молчание.

— Я работаю на стройке. Живу у старого дяди, которого еле помню. Сижу в подвале с гитарой и коробкой из-под сигарет, где твоя фотка, вырезанная из школьного альбома.

— Зачем ты звонишь?

— Потому что не могу больше не слышать тебя.

Их разговор длился сорок две минуты.
Они не решали ничего. Не клялись.
Просто говорили.

Минхо рассказал, что впервые в жизни захотел быть не плохим, а настоящим. Что скучает по его голосу, не меньше, чем по запаху школьного мела.
А Джисон признался, что стал хуже без него. Холоднее. Замкнутее. Не потому, что Минхо «исправлял» его — а потому что открывал. А потом ушёл. И всё снова захлопнулось.

— Вернёшься? — спросил Джисон.

— Только если ты скажешь, что готов. Не ради меня. А ради себя. Если хочешь снова шагнуть туда, где больно — но по-настоящему.

Пауза.
Сердце билось так, как будто нужно было выбрать: жизнь — или её имитация.

— Возвращайся, — сказал он.

И в этих двух словах было всё: страх. Надежда. Боль. И любовь. Та, которая никуда не делась, несмотря на всё.

А на следующий день Джисон, впервые за долгое время, пришёл в школу улыбаясь.