Глава 8: Я люблю тебя — между строк, между шагов, между ‘привет’ и ‘прощай’
Они не называли это «встречаются».
Они не подписывались в чатах сердечками. Не ставили статусы. Не выкладывали совместные фото.
Но…
Минхо теперь ждал Джисона у входа. Каждый день. Даже если тот задерживался. Даже если шёл дождь.
А Джисон каждый раз притворялся, что удивлён. Хотя внутри… горел.
Утром Минхо приносил ему чай в термосе. Вкус был всегда разный — то с мятой, то с чёрной смородиной. Однажды он добавил перец. Просто чтобы посмотреть на реакцию. Джисон отпил — и чуть не задохнулся, выругался, но всё равно допил.
А потом… принёс в ответ карамельку. Одну. «Чтобы уравновесить жесть», — сказал.
Так они и уравновешивали друг друга. Странно. Несовместимо. Идеально.
Слухи в школе уже не волновали. Даже когда кто-то писал на парте Джисона: "Староста и его хулиган", он просто стёр это рукой — и всё. Минхо же однажды нарисовал рядом сердечко. Грубо. Криво. Красным маркером.
И больше никто ничего не писал.
Словно объявили: они свои. И лучше не трогать.
Но всё было не так просто.
Они всё ещё ссорились. Часто. Минхо вспыхивал, как спичка. Джисон замыкался. Минхо требовал эмоций, Джисон — тишины. Минхо мог сказать что-то резко, Джисон — ранить молчанием.
И в один из таких вечеров всё сорвалось.
— Я не кукла, Минхо, — взорвался Джисон, когда тот в третий раз подряд выкинул тетрадь с домашкой, потому что «училка тупит».
— А я не твой проект, чтобы ты меня чинил! — кричал в ответ Минхо.
Двери хлопнули. Окна задрожали. Сердца тоже.
Они не разговаривали три дня.
Три дня, в которых всё будто потускнело. Уроки стали длиннее. Улица — холоднее. Даже чай не грел.
А потом Джисон нашёл в шкафчике записку. Кривой, почти детский почерк.
Ты умеешь прощать так тихо, что мне хочется кричать от стыда. Но я всё равно снова ломаюсь. Прости, что люблю тебя неидеально. Но это всё, что у меня есть.
Он сжал бумагу в кулаке. Потом разжал.
И вечером — сам написал в ответ.
Ты любишь так по-настоящему, что мне больно быть рядом. Но без тебя — невыносимо.
Они встретились в старом парке. Под фонарём. Где листья уже начинали зеленеть, но воздух всё ещё пах апрелем.
Они не извинялись. Не объясняли.
Просто смотрели.
Словно признавали: да, больно. Да, трудно.
Но да — стоит.
— Знаешь, как я понял, что люблю тебя? — спросил Минхо.
— Когда?
— Когда представил, что ты уйдёшь. Не потому что бросишь. А потому что устанешь. И я понял — это будет самое страшное.
Он замолчал. Потом добавил, тише:
— Я люблю тебя. Не за «потому что». А вопреки. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты молчишь. Даже когда уходишь в себя, как в шкаф без света.
— Я тоже люблю тебя, — ответил Джисон. — Но, знаешь, не вот этим... книжным. А как будто ты — мой воздух, только с запахом дыма. Я кашляю от него, злюсь, но без него — задыхаюсь.
Минхо усмехнулся. Протянул руку. Джисон вложил свою.
И всё стало правильно.
Неидеально.
Но по-настоящему.
Самые важные слова не выкрикивают. Их шепчут. Или вообще не говорят — просто живут ими.
Они не называли это «встречаются».
Они не подписывались в чатах сердечками. Не ставили статусы. Не выкладывали совместные фото.
Но…
Минхо теперь ждал Джисона у входа. Каждый день. Даже если тот задерживался. Даже если шёл дождь.
А Джисон каждый раз притворялся, что удивлён. Хотя внутри… горел.
Утром Минхо приносил ему чай в термосе. Вкус был всегда разный — то с мятой, то с чёрной смородиной. Однажды он добавил перец. Просто чтобы посмотреть на реакцию. Джисон отпил — и чуть не задохнулся, выругался, но всё равно допил.
А потом… принёс в ответ карамельку. Одну. «Чтобы уравновесить жесть», — сказал.
Так они и уравновешивали друг друга. Странно. Несовместимо. Идеально.
Слухи в школе уже не волновали. Даже когда кто-то писал на парте Джисона: "Староста и его хулиган", он просто стёр это рукой — и всё. Минхо же однажды нарисовал рядом сердечко. Грубо. Криво. Красным маркером.
И больше никто ничего не писал.
Словно объявили: они свои. И лучше не трогать.
Но всё было не так просто.
Они всё ещё ссорились. Часто. Минхо вспыхивал, как спичка. Джисон замыкался. Минхо требовал эмоций, Джисон — тишины. Минхо мог сказать что-то резко, Джисон — ранить молчанием.
И в один из таких вечеров всё сорвалось.
— Я не кукла, Минхо, — взорвался Джисон, когда тот в третий раз подряд выкинул тетрадь с домашкой, потому что «училка тупит».
— А я не твой проект, чтобы ты меня чинил! — кричал в ответ Минхо.
Двери хлопнули. Окна задрожали. Сердца тоже.
Они не разговаривали три дня.
Три дня, в которых всё будто потускнело. Уроки стали длиннее. Улица — холоднее. Даже чай не грел.
А потом Джисон нашёл в шкафчике записку. Кривой, почти детский почерк.
Ты умеешь прощать так тихо, что мне хочется кричать от стыда. Но я всё равно снова ломаюсь. Прости, что люблю тебя неидеально. Но это всё, что у меня есть.
Он сжал бумагу в кулаке. Потом разжал.
И вечером — сам написал в ответ.
Ты любишь так по-настоящему, что мне больно быть рядом. Но без тебя — невыносимо.
Они встретились в старом парке. Под фонарём. Где листья уже начинали зеленеть, но воздух всё ещё пах апрелем.
Они не извинялись. Не объясняли.
Просто смотрели.
Словно признавали: да, больно. Да, трудно.
Но да — стоит.
— Знаешь, как я понял, что люблю тебя? — спросил Минхо.
— Когда?
— Когда представил, что ты уйдёшь. Не потому что бросишь. А потому что устанешь. И я понял — это будет самое страшное.
Он замолчал. Потом добавил, тише:
— Я люблю тебя. Не за «потому что». А вопреки. Даже когда ты бесишь. Даже когда ты молчишь. Даже когда уходишь в себя, как в шкаф без света.
— Я тоже люблю тебя, — ответил Джисон. — Но, знаешь, не вот этим... книжным. А как будто ты — мой воздух, только с запахом дыма. Я кашляю от него, злюсь, но без него — задыхаюсь.
Минхо усмехнулся. Протянул руку. Джисон вложил свою.
И всё стало правильно.
Неидеально.
Но по-настоящему.