Глава 13: Я не твоя ошибка, я твоя правда
Отец Минхо был дома.
Редкость. Обычно — в командировках, или в кабаках.
Но в тот день он сидел на кухне, пил водку из рюмки и листал газету. Телевизор гремел во всю громкость, как щит от реальности.
Минхо тихо прошёл в комнату.
Но не успел закрыть дверь, как раздался хриплый голос:
— сынок, поди сюда.
Минхо застыл.
Мама, молчаливая тень, стояла у плиты. Ни взглядом, ни словом — будто её здесь и не было вовсе.
Он вышел. Медленно.
Сел напротив.
Отец долго смотрел. Потом бросил газету, потёр лицо.
— Люди говорят… ты, мол, с этим, как его… с парнем.
Минхо не ответил.
— Джисон, да?
Молчание.
Отец ударил по столу ладонью.
— Ты с ума сошёл? Ты пацан! Что за позор на семью?!
— Это не позор, — тихо сказал Минхо. — Это любовь.
— Это СЛАБОСТЬ. — Голос отца стал грубым, как наждак. — Ты чё, баба, чтоб за ручку с мальчиками? Ты — мой сын!
Минхо встал.
— Если быть твоим сыном — значит быть жестоким, мёртвым и вечно пьяным, как ты…
— Заткнись!
— ...тогда я не хочу быть им.
Тишина резанула, как стекло.
Отец резко поднялся, лицо налилось кровью.
— Вон из моего дома.
Мама не повернулась. Только сжала полотенце в руках.
Минхо смотрел ей в спину.
— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он.
Но она молчала.
Он вышел. В чёрной майке, с рюкзаком и разбитым дыханием.
На улице пахло дымом и весенним холодом.
Минхо не знал, куда идти. Но знал, у кого дверь всегда откроется.
Джисон ждал. Не спрашивал.
Только прижал его к себе, когда тот вошёл — усталый, чужой, мокрый от злости.
— Всё хорошо, — шептал Джисон, — теперь ты не один.
Минхо дрожал.
Не от страха. От боли, что всё ещё любит тех, кто не смог его полюбить.
— Скажи, что я не ошибка, — прошептал он. — Пожалуйста.
— Ты — моя правда, Минхо. Самая горькая. Самая настоящая.
Они лежали ночью на кровати Джисона. Минхо спал беспокойно, во сне стонал, сжимал его руку.
Джисон не спал вовсе. Смотрел в потолок и думал:
"Если этот мир не примет нас, мы построим свой."
Утром он приготовил завтрак.
И когда Минхо открыл глаза, первое, что он увидел — не потолок, не страх.
А глаза Джисона, в которых не было жалости. Только любовь.
— Ты дома теперь, — сказал он. — Навсегда.
Иногда любовь — это не рай. Это выбор стоять в аду, если рядом стоит тот, кого любишь.
Отец Минхо был дома.
Редкость. Обычно — в командировках, или в кабаках.
Но в тот день он сидел на кухне, пил водку из рюмки и листал газету. Телевизор гремел во всю громкость, как щит от реальности.
Минхо тихо прошёл в комнату.
Но не успел закрыть дверь, как раздался хриплый голос:
— сынок, поди сюда.
Минхо застыл.
Мама, молчаливая тень, стояла у плиты. Ни взглядом, ни словом — будто её здесь и не было вовсе.
Он вышел. Медленно.
Сел напротив.
Отец долго смотрел. Потом бросил газету, потёр лицо.
— Люди говорят… ты, мол, с этим, как его… с парнем.
Минхо не ответил.
— Джисон, да?
Молчание.
Отец ударил по столу ладонью.
— Ты с ума сошёл? Ты пацан! Что за позор на семью?!
— Это не позор, — тихо сказал Минхо. — Это любовь.
— Это СЛАБОСТЬ. — Голос отца стал грубым, как наждак. — Ты чё, баба, чтоб за ручку с мальчиками? Ты — мой сын!
Минхо встал.
— Если быть твоим сыном — значит быть жестоким, мёртвым и вечно пьяным, как ты…
— Заткнись!
— ...тогда я не хочу быть им.
Тишина резанула, как стекло.
Отец резко поднялся, лицо налилось кровью.
— Вон из моего дома.
Мама не повернулась. Только сжала полотенце в руках.
Минхо смотрел ей в спину.
— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он.
Но она молчала.
Он вышел. В чёрной майке, с рюкзаком и разбитым дыханием.
На улице пахло дымом и весенним холодом.
Минхо не знал, куда идти. Но знал, у кого дверь всегда откроется.
Джисон ждал. Не спрашивал.
Только прижал его к себе, когда тот вошёл — усталый, чужой, мокрый от злости.
— Всё хорошо, — шептал Джисон, — теперь ты не один.
Минхо дрожал.
Не от страха. От боли, что всё ещё любит тех, кто не смог его полюбить.
— Скажи, что я не ошибка, — прошептал он. — Пожалуйста.
— Ты — моя правда, Минхо. Самая горькая. Самая настоящая.
Они лежали ночью на кровати Джисона. Минхо спал беспокойно, во сне стонал, сжимал его руку.
Джисон не спал вовсе. Смотрел в потолок и думал:
"Если этот мир не примет нас, мы построим свой."
Утром он приготовил завтрак.
И когда Минхо открыл глаза, первое, что он увидел — не потолок, не страх.
А глаза Джисона, в которых не было жалости. Только любовь.
— Ты дома теперь, — сказал он. — Навсегда.