ГЛАВА 2: Ткань и зубы

Минхо стоял прямо перед ним.

Хёнджин мог бы сосчитать строчки на его джоггерах, изгиб кромки футболки, волоски на запястье, натянутую жилку на шее. Но всё внимание притягивал тот самый центр тяжести — бедра. Как они двинулись вбок, мягко, почти в насмешку, будто танцор знал, на что именно он смотрит.

— Ты всегда так дышишь, когда смотришь на меня? — повторил Минхо чуть тише, но острее.

Хёнджин сглотнул. Горло пересохло. Он не был готов к контакту. Он всегда представлял, как подглядит за ним, как будет смотреть, жадно и бесстыдно, но не так, чтобы объект жажды заглядывал в самую тёмную часть его мыслей.

— Я... — Хёнджин прокашлялся. — Просто зарисовывал свет.

Минхо медленно опустил взгляд на блокнот, потом обратно — в глаза.

— Тогда объясни мне, почему на всех твоих рисунках мой таз?

У Хёнджина пересохли губы. Он чувствовал, как тепло поднимается к лицу, жаром под кожей. Как тянет низ живота.

— Я художник, — сказал он слишком быстро.

— Художник? — переспросил Минхо, и уголок его губ дрогнул. — Интересный способ сказать "одержимый".

И он ушёл.

Просто повернулся и двинулся к зеркалу. Спокойно. Без резких движений. Но Хёнджин видел — в этом уходе была провокация. Зная, что наблюдают. Зная, где именно смотрят.

Минуту спустя музыка включилась.

Минхо репетировал. Без слов. Без выражений. Но движения стали другими. Более нарочитыми. Резкими, но сексуальными. В каждом ударе стопы об пол был месседж: «Смотри. Смотри, если осмелишься».

Ткань прыгала по бёдрам. Временами — липла. Временами — взмывала. Он делал выпад назад, и Хёнджин хватал воздух ртом. Его пальцы сжимали край блокнота, ногти вонзались в бумагу.

Это было непереносимо.

Он встал. Медленно подошёл ближе. На границу. Метр, может меньше.

Минхо не остановился. Но развернулся лицом, подняв руки вверх — и бёдра рванули в сторону, будто подчёркивая свою независимость от остального тела.

— У тебя есть камера с собой? — спросил он, не глядя.

— Всегда.

— Включи.

Хёнджин не верил. Но послушался. Достал камеру. Щелчок. Объектив. Линза направлена.

— Снимай. — И снова: ни улыбки, ни вызова. Только команда.

Минхо начал двигаться так, как не делал раньше.

Это не была хореография. Это была жестокая демонстрация власти тела. Волны таза. Перекаты. Толчки вперёд. Присед. Медленный подъём. Слишком медленный.

Всё — будто в рапиде. И весь акцент — на центре. На этих мышцах, которые сжимались и тянули ткань с каждым качком бедра.

Хёнджин дышал как загнанный.

Он знал, что краснеет. Что его зрачки расширены. Что штаны предательски натягиваются.

Но камера дрожала, как будто разделяла его похоть.

Минхо закончил и повернулся. Подошёл.

Встал рядом. Слишком близко. Тело в тело. Лицо чуть склонено.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — С каждым твоим взглядом ты платишь. Меньше останется от тебя. Больше будет моего. Даже если я тебя не трогаю.

Хёнджин почувствовал это как удар. И в тот момент... ему захотелось быть разбитым. Если это значит быть ближе.

— Я не против, — выдохнул он.

Минхо усмехнулся. Впервые. Криво, хищно.

— Пока. Но ты не знаешь, что значит — быть объектом. Быть использованным. Смотреть — не то же самое, что быть съеденным изнутри.

— Попробуй, — сказал Хёнджин. — Сделай из меня то, что хочешь.

После этого он ушёл.

Минхо просто взял сумку и исчез. Как будто ничего не было. Как будто его движения — это просто репетиция. Как будто он не оставил раны внутри глаз Хёнджина.

Но Хёнджин остался. Долго. Один.

Он присел на тот же паркет, где минуту назад стоял Минхо. Коснулся пальцами тёплого дерева. Пахнущего потом, кожей, властью.

Он закрыл глаза.

И понял: он теперь никогда не сможет быть прежним.