113 (20) + (68).
Вагонопассажиры смолисто квакали и пузырились лицами вокруг меня повсеместно. Это отвлекало от пролетавших за окном остатков прошлой жизни. Невозможность рассказать о себе в третьем лице каким-то четвертым людям выводила меня из себя. По телу бежал озноб страха, ужаса, кошмара и чего-то еще щекотливого. Неожиданно в душе взорвалось смиренное принятие того, что мне никто не сможет помочь кроме меня самого. Кроме меня самого.
Вагон со стуком несся сквозь пустоту, ритмично подбрасывал своих вагонопассажиров, а за окнами мне грезились поля алых роз, алых роз, алых роз до самого горизонта. Хотелось упасть в них обнаженным и невинным, в своем самом новорожденном виде, и расцарапать тело о нежные прямолинейные шипы. Пусть они вопьются в меня и выпьют всего до капли, пусть. Мне хотелось познать красоту.
Вместо этого какая-то багажная крыса прошмыгнула мимо свернутого меня, сверкнув зубом и глазом, назвав своим братом, настолько я был жалок, плаксив, смердяч. А как иначе? Оставаться в истекающей будничой икотой повседневности? От этого пряным образом тошнило. Для общего приличия, и что бы унять тошноту, я пытался представиться окружающим попутчикам безумцем. Но безумец безумен и не способен на хитрые ходы, например представить свое безумие в выгодном свете его безумной красоты. Оставалось только отворачивать лицо от всех и утопать в одиночестве мыслей, пытаясь сохранить равновесие и не расплескать из себя ничего сверх меры, сверх положенного, сверх разрешенного. И поэтому я продолжал мирно шелестеть в своем кресле и молчал в тряпочку, платок, рукав пиджака.
А поезд несся все дальше, и дальше, и дальше по выбоинам и колдобинам. Вагонопассажиры все так же тряслись киселем. Звездные дороги сменялись пещерными проходами, а те подводными магистралями. Солнце сверкало дождливой массой под гроздьями и груздями сволочной накипелости. Грыздлые звезды скученно вякали под сводом ультраментальной панихиды. Эфир как зефир пронзал кучки пепла и эротических фотографий с обнаженными египетскими пирамидами. А дыхание почвы под неловкими пальцами кондуктора суживалось и становилось все отчетливей.
Впрочем, где-то все иначе и тихо, и сухо, и никто не присутствует. Где-то какой-то отшельник ест хлеб и пьет воду, и у него ничего нет, и ему ничего не хочется. Значит, ему и мечтать почти не о чем. Он это весь мир, который является перед ним им самим. Он думает лишь о том, как бы набраться смелости и позвонить в дверь нисходящей луны. Это никого бы не удивило и не расстроило бы. Все равно ода свету идет на убыль.
Но пока еще не заглохли ее торжественные слова, следует прислушаться ко всей той красоте, что по капле сочится из земли, воды, металла. Остановиться, протянуть руку и внезапно ощутить ее электричество. Запомнить как пальцы проникают все глубже в почву, как утопают в теплой влаге, как ласкают шершавую ржавчину. Такое электричество мечтательным нечитаемым зарядом неспешно вольется в тело, тело, сердце. Созерцательной любовью к прекрасным элементам мира, мозайке неповторимости. И здесь, и там. Под Солнцем, под Луной, под Сатурном. В тени листвы, в свете побережья. Спокойный мир и тихие красоты. Жизнь, как она есть, постоянный поиск трогательного в окружающем меня поезде.
Вагонопассажиры смолисто квакали и пузырились лицами вокруг меня повсеместно. Это отвлекало от пролетавших за окном остатков прошлой жизни. Невозможность рассказать о себе в третьем лице каким-то четвертым людям выводила меня из себя. По телу бежал озноб страха, ужаса, кошмара и чего-то еще щекотливого. Неожиданно в душе взорвалось смиренное принятие того, что мне никто не сможет помочь кроме меня самого. Кроме меня самого.
Вагон со стуком несся сквозь пустоту, ритмично подбрасывал своих вагонопассажиров, а за окнами мне грезились поля алых роз, алых роз, алых роз до самого горизонта. Хотелось упасть в них обнаженным и невинным, в своем самом новорожденном виде, и расцарапать тело о нежные прямолинейные шипы. Пусть они вопьются в меня и выпьют всего до капли, пусть. Мне хотелось познать красоту.
Вместо этого какая-то багажная крыса прошмыгнула мимо свернутого меня, сверкнув зубом и глазом, назвав своим братом, настолько я был жалок, плаксив, смердяч. А как иначе? Оставаться в истекающей будничой икотой повседневности? От этого пряным образом тошнило. Для общего приличия, и что бы унять тошноту, я пытался представиться окружающим попутчикам безумцем. Но безумец безумен и не способен на хитрые ходы, например представить свое безумие в выгодном свете его безумной красоты. Оставалось только отворачивать лицо от всех и утопать в одиночестве мыслей, пытаясь сохранить равновесие и не расплескать из себя ничего сверх меры, сверх положенного, сверх разрешенного. И поэтому я продолжал мирно шелестеть в своем кресле и молчал в тряпочку, платок, рукав пиджака.
А поезд несся все дальше, и дальше, и дальше по выбоинам и колдобинам. Вагонопассажиры все так же тряслись киселем. Звездные дороги сменялись пещерными проходами, а те подводными магистралями. Солнце сверкало дождливой массой под гроздьями и груздями сволочной накипелости. Грыздлые звезды скученно вякали под сводом ультраментальной панихиды. Эфир как зефир пронзал кучки пепла и эротических фотографий с обнаженными египетскими пирамидами. А дыхание почвы под неловкими пальцами кондуктора суживалось и становилось все отчетливей.
Впрочем, где-то все иначе и тихо, и сухо, и никто не присутствует. Где-то какой-то отшельник ест хлеб и пьет воду, и у него ничего нет, и ему ничего не хочется. Значит, ему и мечтать почти не о чем. Он это весь мир, который является перед ним им самим. Он думает лишь о том, как бы набраться смелости и позвонить в дверь нисходящей луны. Это никого бы не удивило и не расстроило бы. Все равно ода свету идет на убыль.
Но пока еще не заглохли ее торжественные слова, следует прислушаться ко всей той красоте, что по капле сочится из земли, воды, металла. Остановиться, протянуть руку и внезапно ощутить ее электричество. Запомнить как пальцы проникают все глубже в почву, как утопают в теплой влаге, как ласкают шершавую ржавчину. Такое электричество мечтательным нечитаемым зарядом неспешно вольется в тело, тело, сердце. Созерцательной любовью к прекрасным элементам мира, мозайке неповторимости. И здесь, и там. Под Солнцем, под Луной, под Сатурном. В тени листвы, в свете побережья. Спокойный мир и тихие красоты. Жизнь, как она есть, постоянный поиск трогательного в окружающем меня поезде.