Истории из жизни философов

Платон угасает тихо, с табличками под рукой

Платон умер в 347 году до нашей эры, восьмидесяти одного года.

Диоген Лаэртский приводит две версии. По одной, он умер на свадебном пиру. По другой — во сне.

Цицерон добавляет третью: Платон умер за письмом, на восемьдесят первом году, — и приводит это как образец того, что старость не мешает работать.

Завещание его Диоген Лаэртский приводит целиком, и оно короткое.

Перечислены два земельных участка с указанием границ по соседям, три мины серебра, серебряная чаша, золотое кольцо и серьга. Названы долги, которые за ним не числятся: он не должен никому. Названы четверо душеприказчиков.

Дальше идёт строка о рабах. Служанку Артемиду он отпускает на волю. Четверых рабов оставляет наследникам поимённо.

Строку эту читают рядом с его же «Государством» и «Законами», где рабство принимается как данность и обсуждается только в части обращения с рабами.

Школу он оставил племяннику Спевсиппу. Академия после него просуществовала, с перерывом, до 529 года.

Похоронили Платона в самой Академии. Могилу его видели ещё в I веке до нашей эры, и Цицерон, учившийся в Афинах, о ней упоминает.

Боэций в камере смертника пишет «Утешение»

«Утешение философией» написано в тюрьме и устроено как разговор. К заключённому, диктующему жалобные стихи, входит женщина ростом то в человека, то до неба, в платье, из которого вырваны клочья. Это Философия. Первое, что она делает, — прогоняет муз, диктовавших ему жалобу.

Книга идёт чередованием: глава прозой, потом стихи, потом снова проза. Пять книг, тридцать девять стихотворений.

Разговор движется по ступеням. Сначала Философия говорит о Фортуне и даёт ей слово: что ты жалуешься, я тебя ничего не лишила, я только забрала своё; колесо вертится, это его свойство. Потом — о том, что богатство, власть, слава и телесные удовольствия не суть благо, потому что не дают того, ради чего их ищут. Потом — о благе как таковом и о его тождестве с Богом.

Пятая книга берётся за самое трудное. Если Бог всё предвидит, остаётся ли свобода выбора? Ответ строится на определении вечности, которое войдёт потом во все схоластические учебники: вечность есть всецелое, одновременное и совершенное обладание безграничной жизнью. Бог не предвидит будущее — он видит всё как настоящее, а знание о происходящем необходимости не создаёт.

Христос в книге не назван ни разу, как и Писание. Боэций был христианином и писал богословские трактаты, и это молчание объясняли по-разному тысячу лет: от притворства до сознательного решения обойтись доводами, доступными всякому.

Эпиктет учит, как правильно болеть

Десятая беседа третьей книги называется прямо: как переносить болезни.

Эпиктет начинает с того, что правила надо держать под рукой заранее, как борец держит наготове приёмы. Больной, который начинает вспоминать положения философии, лёжа в жару, опоздал.

Дальше он разбирает, в чём тут вообще состоит дело философа. Врачу принадлежит тело, тебе — способность соглашаться и не соглашаться. Лежишь в лихорадке — переноси лихорадку хорошо. Не кляни богов, не изводи ухаживающих, не жди сочувствия, не делай из болезни зрелища.

Возражение, которое ему приводят, простое: но я же не могу заниматься философией, когда болен. Он отвечает: а для чего ещё ты ею занимался, если не для этого? Материал философа — его собственное разумение, а лихорадка есть материал не хуже прочих.

Там же он формулирует, что именно требуется. Покажите мне человека больного и счастливого, в опасности и счастливого, умирающего и счастливого, изгнанного и счастливого, обесславленного и счастливого. Покажите — и я увижу стоика.

И тут же добавляет, что ни одного вполне такого человека показать не может, а показывает лепящегося, то есть незаконченного.

Требование это относилось и к нему. Здоровье у Эпиктета было плохое, он был хром и жил бедно; в старости, по сообщению Симпликия, обстановка его состояла из соломенной подстилки, циновки и глиняного светильника.

Мора судят за молчание

Мора судили первого июля 1535 года в Вестминстер-холле.

Обвинение строилось на трудности: он молчал. Присягу с признанием короля главой церкви он не принёс, но и против неё не высказывался. А молчание по английскому праву за преступление не считалось.

Мор на этом и стоял. Молчание, говорил он, по правилу закона означает скорее согласие, чем противное.

Тогда выступил Ричард Рич, генеральный солиситор. Он показал под присягой, что в Тауэре, забирая у Мора книги, разговорился с ним и что Мор в этом разговоре отрицал королевское главенство.

Мор ответил на это, и ответ записан.

Он сказал, что больше печалится о лжесвидетельстве Рича, чем о собственной опасности. И прибавил довод: неужели он, молчавший об этом деле перед королём и советом, стал бы вдруг открывать свою совесть человеку, которого всегда считал ненадёжным.

Двое присутствовавших при разговоре свидетелей заявили, что не слушали и ничего не помнят.

Присяжные совещались четверть часа.

После приговора Мор впервые заговорил открыто, потому что молчать было уже незачем. Он сказал, что светский человек не может быть главой духовного, и что закон этот противен всему христианскому миру.

Заканчивая, он обратился к судьям и выразил надежду, что как апостол Павел, стерёгший одежды побивавших Стефана, стал потом ему товарищем на небе, так и они с судьями встретятся там же в согласии.

Казнили его шестого июля. Ричард Рич, чьё показание решило дело, сделал большую карьеру: он стал лорд-канцлером Англии и умер в своей постели в семьдесят лет, пережив четырёх монархов.

Вико: мы знаем лишь то, что сами творим

Правило своё Джамбаттиста Вико сформулировал в 1710 году, в книге о древнейшей мудрости италийцев, и записал по-латыни: истинное и сделанное обращаются.

Значит это следующее. Знать вещь по-настоящему может лишь тот, кто её сделал. Природу сделал Бог, и потому вполне знает её он один. Человек изучает её снаружи и по догадке. А мир гражданский — языки, обычаи, законы, государства — сделали люди, и потому его можно знать изнутри.

Отсюда вывод, для XVIII века вызывающий. История познаваема надёжнее физики.

Из этого выросла «Новая наука», вышедшая в 1725 году и переписанная им дважды.

Устройство её такое. Все народы проходят три века: божественный, героический и человеческий. Каждому соответствует свой язык — сначала знаки и обряды, потом образы и гербы, потом обыкновенная речь. Свой строй права, свой склад мышления. Дойдя до конца, народ распадается и цикл начинается заново; Вико называет это возвратом.

Оттуда же его положение о Гомере, которое потом подхватят филологи. Гомер не был отдельным человеком: поэмы сложил греческий народ, а имя обозначает не автора, а способ, каким тогда сочиняли.

При жизни книгу почти не читали. Вико был профессором риторики в Неаполе на самом малом жалованье, содержал семью уроками и умер в бедности.

Нашли его в XIX веке. Мишле перевёл его на французский, Кольридж читал по-итальянски, а Маркс сослался на него в примечании к «Капиталу» — как раз по поводу того, что история техники поддаётся изучению лучше истории природы.

У Диогена сбегает единственный раб

У Диогена был раб по имени Манет. Однажды он сбежал.

Знакомые советовали искать беглеца. Диоген ответил: смешно было бы, если Манет живёт без Диогена, а Диоген не сможет без Манета.

Историю приводят Диоген Лаэртский и Сенека. Последний — в трактате «О спокойствии души», где разбирает, сколько имущества нужно человеку и с какого предела оно начинает владеть хозяином.

Сенека добавляет к рассказу собственное соображение, которое обычно опускают. Он замечает, что Диоген нарочно устроил себе положение, в котором терять нечего. Расчёт тут вернее подвига терпения: единственный надёжный способ ничего не потерять — ничего не иметь.

Тот же Диоген Лаэртский сообщает, что Манет впоследствии умер и что растерзали его собаки. Никакого урока из этого он не выводит, и рассказывает просто как о случившемся.

Сама подробность существеннее, чем кажется. Человек, живший в глиняном пифосе и просивший подаяния, всё-таки владел рабом. Полное отсутствие имущества, каким его рисуют, не выдерживает даже собственной биографии.

Стоики позже вывели из подобных случаев отдельное положение. Рабство и свобода, учили они, суть состояния души, а не тела. Эпиктет, сам родившийся рабом и получивший волю, повторял ученикам: раб тот, кто хочет чего-то принадлежащего другому.

Катон наводит порядок в казне

Катон получает квестуру — надзор за казной. Место, где до него все привыкли к тому, что писцы-вольноотпущенники знают дела лучше сменяющихся начальников и потому крутят как хотят.

Он приходит и берётся за книги сам.

Оказывается, годами не взысканы долги перед казной, а иные выплаты шли по подложным решениям. Катон требует вернуть расхищенное — от тех, кто присвоил, до последнего аса. Доносчикам, получившим когда-то награду за кровь по спискам Суллы, велит вернуть деньги как взятые беззаконно.

Писцы, привыкшие к безнаказанности, ропщут; одного, отпетого, он вовсе выгоняет. Дело идёт со скрипом, наживаются враги.

Зато казна впервые за долгое время сходится до монеты. Старые долги государства он выплачивает честно и с лихвой — и так же честно взыскивает чужие.

Пыль форумных архивов, скрип тростникового пера по папирусу, столбцы цифр.

Плутарх добавляет к рассказу подробность о порядке. Катон приходил в казначейство раньше всех должностных лиц и уходил последним, а по окончании срока унёс с собой копии всех счетов за годы своего управления и хранил их дома.

За копии эти он заплатил пять талантов собственных денег.

Мальчик Катон просит меч на диктатора Суллу

Катон Младший рано остался сиротой и рос в доме дяди, Ливия Друза. Учил его наставник по имени Сарпедон.

Плутарх сообщает о нём подробности, которые обычно приводят как приметы будущего характера. Учился он медленно, но выученное держал накрепко. Слушался с трудом и всякий раз спрашивал о причине.

В годы диктатуры Суллы Сарпедон водил мальчика в дом диктатора — являться с почтением, как было принято у знатных семей. Дом этот, пишет Плутарх, походил на застенок: туда приводили людей и оттуда выносили головы.

Однажды Катон спросил при всех, почему никто не убьёт этого человека. Сарпедон ответил: потому что боятся его больше, чем ненавидят.

Тогда Катон сказал: так дай мне меч, чтобы я убил его и освободил отечество от рабства.

Плутарх добавляет, что Сарпедон, услышав это и увидев лицо мальчика, с тех пор смотрел за ним неотступно, опасаясь, что тот решится.

Ему было тогда около четырнадцати лет.

Тот же Плутарх приводит и другой случай из этих лет. Дети играли в суд, и один мальчик увёл другого в чулан. Уведённый закричал, и Катон, разогнав играющих, вывел его.

Сулла сложил диктатуру добровольно и умер в своей постели. Катон покончил с собой в Утике сорока восьми лет, не пожелав принять помилование от Цезаря.

«Я стоял на плечах гигантов»

Пятого февраля 1676 года Ньютон написал Роберту Гуку письмо. Оба спорили тогда о том, кому принадлежит первенство в теории света, спорили резко, и письмо было примирительным.

Там и стоит фраза: если я видел дальше, то потому, что стоял на плечах гигантов.

Собственностью Ньютона она не была. Общее место это ходило в Европе с XII века.

Записал его Иоанн Солсберийский со слов своего учителя Бернара Шартрского. Мы, говорил Бернар, как карлики, сидящие на плечах великанов. Мы видим дальше и больше их — но не потому, что зрение у нас острее или рост выше, а потому, что нас подняли и вознесли на их высоту.

Образ этот в Средние века изображали и на витражах: в Шартрском соборе ветхозаветные пророки несут на плечах евангелистов.

У Ньютона карлик из формулы исчез, и осталось одно возвышение.

Есть и злая версия прочтения. Гук был мал ростом и сутул, и фразу иногда читают как насмешку над ним. Большинство историков это отвергает. Письмо в целом учтиво, а выражение было ходячим и ни на кого не указывало.

Мир между ними и не состоялся. Спор о первенстве продолжался ещё двадцать лет, и после смерти Гука в 1703 году Ньютон возглавил Королевское общество. Единственный портрет Гука в собрании общества к тому времени пропал.

«Сколько же есть вещей, без которых я обойдусь!»

Диоген Лаэртский сообщает: глядя на множество продаваемого, Сократ часто говорил себе — сколько же есть вещей, которые мне не нужны.

Ксенофонт передаёт ту же мысль в виде рассуждения.

Не иметь нужды ни в чём есть свойство божества, а иметь нужду в наименьшем — ближе всего к божеству. Божественное же есть наилучшее; значит, чем ближе человек к малому, тем ближе к наилучшему.

Тот же Ксенофонт приводит и разговор с софистом Антифонтом, где Сократ переворачивает упрёк в бедности.

Ты, кажется, полагаешь, говорит он, что счастье состоит в роскоши и дороговизне. А я думаю, что не нуждаться ни в чём — божественно. Поэтому чем меньше человеку нужно, тем он ближе к богам.

Практическую сторону этого Ксенофонт описывает в другом месте. Сократ выходил в одном и том же плаще зимой и летом, ходил босым и ел то, что было. Его спрашивали, как удаётся сохранять здоровье при таком обиходе. Он отвечал, что ест, пока еда в удовольствие, и что голод служит ему приправой.

Сам он при этом отшельником не был. Он ходил на пиры, пил и, по свидетельству того же «Пира» Платона, пьяным его никто не видел.

Правило своё он выводил не из презрения к вещам, а из счёта: всякая вещь, без которой ты обходишься, есть на одну зависимость меньше.

«Законы — что паутина»

Анахарсис был скифом царского рода и приехал в Грецию учиться. Некоторые списки семи мудрецов включают его — единственного не грека.

Плутарх приводит его разговор с Солоном. Афинянин как раз писал законы. Анахарсис посмеялся над самим замыслом: письменные постановления, сказал он, ничем не отличаются от паутины. Слабых и малых они удерживают, а сильные и богатые их разрывают.

Солон возразил, что уговоры соблюдают тогда, когда нарушать невыгодно обеим сторонам, и что он приноравливает законы к тому, чтобы соблюдать было полезнее, чем преступать.

Плутарх добавляет, что вышло скорее по Анахарсису.

Ему же приписывают другие замечания того же склада. На вопрос, какие корабли надёжнее, он ответил: вытащенные на берег. Удивлялся он и тому, что у греков состязаются искусные, а судят неискусные.

Достоверность всего этого проверить нечем. Собрание «Писем Анахарсиса», ходившее в древности, признано поздней подделкой кинического круга, а изречения его собирали столетиями и приписывали ему охотно.

Конец его известен от Геродота, который сам оговаривает, что слышал историю от греков. Вернувшись домой, Анахарсис справлял греческий обряд в честь Матери богов; брат его, царь Савлий, увидел это и убил его выстрелом из лука. Скифы, добавляет Геродот, до сих пор делают вид, что такого человека не знают, — за то, что он перенял чужие обычаи.

Зенон Элейский молчит под пыткой

Зенон Элейский участвовал в заговоре против тирана и попал под пытку. Дальше источники расходятся так сильно, что складывается не одна история, а несколько.

Тирана называют по-разному: Неарх, Диомедонт, Демил.

По одной версии, Зенон откусил себе язык и выплюнул его в лицо тирану, чтобы не заговорить под пыткой.

По другой, он попросил тирана наклониться, будто желая шепнуть имена. Когда тот наклонился, Зенон вцепился зубами в ухо и не разжимал челюстей, пока его не закололи.

Третья версия, которую Диоген Лаэртский приводит со ссылкой на Антисфена Родосского, отличается от двух первых по существу.

Зенон согласился назвать сообщников — и назвал друзей самого тирана, одного за другим. Тиран казнил их, лишившись собственных сторонников. Потом Зенон сказал ему, что теперь тот остался один, и был убит.

Тот же Диоген Лаэртский сообщает, что после этого граждане перебили тирана камнями.

Такой же конец приписывали и Анаксарху, разговаривавшему с Никокреонтом Кипрским, и другим философам. Сюжет ходил по сборникам и приставал к именам.

Плутарх приводит эту историю в сочинении против эпикурейцев. Философы, рассуждавшие о едином и неподвижном бытии, доказывает он, вели себя в жизни не отвлечённо.

От самого Зенона осталось четыре или пять апорий — доводов о невозможности движения и множества. Аристотель называл его изобретателем диалектики.

Секст воздерживается от суждения — и находит покой

Секст Эмпирик изложил скептическое учение в «Пирроновых положениях» и объяснил его устройство в первых же главах.

Ход такой. Скептик начинает как всякий: он ищет истину, надеясь, найдя её, успокоиться. Но на каждый довод он находит равносильный противоположный. Это состояние он называет исостенией, равновесием доводов.

Из равновесия следует эпохэ — воздержание от суждения. Не отрицание, а остановка: скептик не утверждает ни того, что вещь такова, ни того, что она не такова.

А за воздержанием, говорит Секст, следует атараксия, невозмутимость.

И тут же оговаривает главное: следует она случайно, а не по расчёту. Искать её нельзя — она приходит сама, как тень за телом.

Иллюстрацию он приводит из живописи. Художник Апеллес писал коня и не мог передать пену у него на морде. Он бросил работу и в досаде швырнул в картину губку, которой стирал краски. Губка ударилась — и след её изобразил пену.

Скептик приходит к спокойствию так же: перестав добиваться, он получает искомое побочно.

Возражение против всего этого приводили ещё в древности: как жить, ничего не утверждая. Секст отвечает, что скептик следует явлениям, телесным нуждам, обычаям своей страны и обучению ремёслам, — не выдавая это за знание, а просто потому, что действовать как-то надо.

Сад Эпикура открыт для всех

Около 306 года до нашей эры Эпикур купил под Афинами сад и поселился там со школой. Место было за городской стеной, между городом и Пиреем.

Устройство школы отличалось от прочих. В Академию и Ликей ходили свободные мужчины; в Саду были и женщины, и рабы.

Диоген Лаэртский называет имена. Из рабов — Мис, которого Эпикур отпустил по завещанию вместе с тремя другими. Из женщин — Фемиста, жена ученика Леонтея, которой Эпикур писал письма. И Леонтия, о которой Цицерон замечает, что она осмелилась писать против Феофраста.

Враждебная традиция этим и воспользовалась. Эпикурейцев обвиняли в разврате, а женщин Сада называли гетерами. Диоген Лаэртский приводит эти обвинения и тут же отвергает. Идут они, указывает он, от Тимократа, поссорившегося со школой, и от других недоброжелателей.

Надпись над входом сохранил Сенека в письме к Луцилию. Гость, здесь тебе будет хорошо, здесь высшее благо есть удовольствие. И тут же добавляет, что привратник встретит пришедшего ячменной похлёбкой и водой.

Школа жила сообща и требовала взносов, но имущество в общее не сводила. Эпикур считал такое сведение признаком недоверия между друзьями.

Сад он завещал школе, и школа держалась в нём ещё несколько столетий. Цицерон, эпикурейцев не любивший, признавал за ними одно: ни одна философская школа не сохраняла такого согласия между своими.

«И бит быть — тоже судьба»

Диоген Лаэртский приводит этот случай в перечне ответов Зенона.

Раб, пойманный на воровстве, сказал, что ему было суждено украсть. Зенон ответил: и быть битым тоже.

Ход рассуждения тут школьный, и стоики разбирали его всерьёз.

Возражение, которым воспользовался раб, называлось «ленивым доводом». Формулируется оно так: если тебе суждено выздороветь, ты выздоровеешь, звать врача или нет. Если суждено умереть, врач не поможет. Следовательно, звать врача незачем.

Хрисипп отвечал на это различением. Одни события связаны с другими и наступают только вместе с ними — он называл такие судьбы соединёнными. Выздоровление соединено с врачом, как рождение ребёнка соединено с зачатием. Довод потому и ленив, что рассматривает исход отдельно от того, чем он вызван.

Тот же ответ у Зенона дан в трёх словах: наказание входит в ту же цепь, что и кража.

Оттуда же его образ, самый известный из стоических. Собака привязана к повозке. Если она бежит следом, она движется добровольно и по необходимости разом. Если упирается, её всё равно тащат.

Судьбу стоики определяли как порядок причин, а не как чужую волю, распоряжающуюся человеком. Отсюда и невозможность на неё сослаться: человек сам есть одна из причин.

Тот же раб, по другому рассказу Диогена Лаэртского, был у Зенона и в другой раз бит — уже за оправдание.

Оракул называет Сократа мудрейшим

В «Апологии» Сократ объясняет суду, откуда взялась его дурная слава, и начинает с оракула.

Херефонт, его друг с юности, поехал в Дельфы и спросил, есть ли кто мудрее Сократа. Пифия ответила, что нет никого мудрее.

Херефонт к тому времени умер, и Сократ ссылается на его брата, присутствующего в суде, — то есть предлагает проверить показание.

Дальше он описывает, что делал.

Он не поверил и пошёл опровергать. Сначала к политику, слывшему мудрым. Поговорив, обнаружил, что тот кажется мудрым другим и себе, а на деле не мудр. Потом к поэтам: те писали хорошо, но объяснить написанное не могли, и он заключил, что творят они не мудростью, а вдохновением. Потом к ремесленникам: эти действительно знали своё дело, но из-за этого считали себя знатоками и во всём прочем.

Вывод он формулирует так: я мудрее этого человека тем, что он ничего не знает и думает, будто знает. А я, ничего не зная, и не думаю.

И тут же снимает с себя всё остальное. Бог, говорит он, указал на него как на пример; сказать он хотел, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего.

Заканчивает он объяснением, ради которого рассказ и приведён. Обход этот нажил ему множество врагов среди уличённых — и отсюда пошли обвинения и клевета, приведшие его в суд.

Диоген учится у мыши

Диоген пришёл в Афины изгнанником из Синопы, без дома и без средств.

Диоген Лаэртский сообщает, что образ жизни он выбрал, наблюдая мышь. Она бегала, не искала места полечь, не боялась темноты и не тянулась ни к чему из того, что считают лакомством. Отсюда, пишет Диоген Лаэртский, он и нашёл способ приноровиться к обстоятельствам.

Ссылается он при этом на Феофраста — ученика Аристотеля, который писал об этом в утраченном сочинении. Свидетельство, стало быть, почти современное, а не позднейшая острота.

Оттуда же перечень нововведений. Диоген первым стал складывать плащ вдвое, чтобы в нём же и спать. Первым завёл суму для еды. Посох взял позже, захворав в дороге, и потом уже не расставался.

Замечание про мышь при этом не такое умилительное, каким выглядит. Приноровиться к обстоятельствам значило у него отказаться от всего, что обстоятельства могут отнять: от дома, от гражданства, от имущества, от приличий. Мышь тут не образец кротости, а пример существа, которое ничего не теряет, потому что ничем не владеет.

Кинический метод сводился к тому, чтобы искать образцы там, где их искать не принято. Диоген смотрел на животных и на детей — и оба раза находил то, чего у взрослых людей нет.

Тот же приём применяли и стоики, но с оговоркой. Природа, говорил Хрисипп, даёт человеку разум сверх животного устройства, и жить по природе значит для человека не то же, что для мыши.

«Прощение лучше мести»

Питтак был правителем Митилены на Лесбосе и входит во все списки семи мудрецов.

Власть он получил по выбору граждан — как эсимнет, выборный единовластный правитель с чрезвычайными полномочиями. Держал он её десять лет, провёл законы и сложил добровольно, прожив после этого ещё десять.

Главным его противником был поэт Алкей, писавший на него злые стихи и называвший его толстоногим, брюхастым и низкородным.

Диоген Лаэртский сообщает, что Алкей попал к нему в руки — и Питтак его отпустил, сказав: прощение лучше мести.

Из законов его известен один и известен своей странностью. Совершивший проступок в пьяном виде наказывался вдвое против трезвого. Аристотель разбирает это в «Политике» и замечает, что Питтак смотрел не на извинение, а на то, что пьяных обидчиков больше.

Ему же приписывают изречения того же практического склада. Трудно быть хорошим. Знай меру. Не говори наперёд, что собираешься сделать: не выйдет — засмеют.

Оттуда же его совет насчёт женитьбы, который потом повторяли столетиями. Юноше, спросившему, брать ли равную по достатку или богаче, он указал на детей, гонявших волчок, и сказал: иди, куда тебе говорят. Мальчишки кричали: гони своё.

Единоборство с афинским полководцем Фриноном при Сигее он выиграл, накрыв противника сетью, спрятанной под щитом.

Аверроэс защищает разум под угрозой костра

За сто лет до Аверроэса аль-Газали написал «Опровержение философов». Разобрав учения фаласифа, он объявил три их положения прямым неверием. Мир вечен и не сотворён во времени. Бог знает лишь общее и не знает единичных вещей. Телесного воскресения не будет.

Аверроэс ответил книгой «Опровержение Опровержения».

Устройство её необычно. Он выписывает довод Газали целиком, затем отвечает; потом следующий, и так до конца. Из-за этого текст противника сохранился внутри опровержения полностью, и последующие читатели получили обе книги разом.

По существу он делает две вещи. Показывает, что Газали спорит не с Аристотелем, а с Авиценной, и приписывает философам положения, которых у них нет. И различает уровни речи. Доказательство годится для немногих, обученных ему. Диалектика — для богословов. Проповедь и притча — для всех. Беда начинается тогда, когда доводы одного уровня выносят на другой. Толпе объясняют то, что её только смутит.

Спорить с ним в исламском мире, по сути, перестали; линия фаласифа на Западе халифата оборвалась.

В 1195 году он попал в опалу, книги велели жечь, а его сослали в Лусену. Через два года помиловали, и в 1198 году он умер в Марракеше.

На латинском Западе вышло иначе. Комментарии его перевели, читали в университетах два столетия и осуждали трижды. Данте поместил его в первый круг рядом с Аристотелем — как того, кто сделал большой комментарий.

Сократ отвергает готовую защитительную речь

Диоген Лаэртский сообщает, что Лисий написал для Сократа защитительную речь.

Лисий был лучшим логографом Афин — человеком, писавшим речи на заказ так, чтобы они звучали в устах заказчика естественно.

Сократ прочёл и сказал: речь прекрасна, Лисий, но мне не подходит.

Его спросили, как может быть прекрасной речь, которая не подходит. Он ответил сравнением: разве прекрасная одежда и обувь не были бы мне не к лицу.

Ксенофонт в своей «Апологии» приводит другое объяснение того же отказа, и оно исходит от Гермогена, присутствовавшего при разговоре.

Гермоген спросил Сократа перед судом, не следует ли подумать о защите. Тот ответил, что всю жизнь только этим и занимался, разбирая, что справедливо и что нет. А когда он попробовал обдумать защитительную речь, его знак этому воспротивился.

Ксенофонт добавляет и то, что обычно опускают. Сократу было семьдесят лет. Он говорил Гермогену, что смерть избавляет его от старости — от слабеющего зрения и слуха, от тупеющей памяти. И что суд подоспел вовремя.

То есть, по Ксенофонту, он не столько отказался защищаться, сколько не желал оправдания.

Речи, которую он произнёс, никто не записал. То, что мы читаем под названием «Апология», написали Платон и Ксенофонт — каждый по-своему, и тексты между собой не совпадают.