Garleeck 18+ ART

Tillot Bonnet
Human, 31 years old, a mid‑level archivist of the Forge (the internal division of the Order of the Widow's Hammer). 6'2" tall 152‑154 lbs, gaunt and ungainly.
Tillot was born into a cloth merchant's family, in the cramped back room of a small shop. His father hauled silk from the south, while his mother raised the children and kept the ledgers. Childhood was poor but warm, until his sister Linna took to her bed with a fever. She was twelve. The healer could only throw up his hands, and Tillot sat by her bedside to the very end, powerless to change a thing.
One day an unusual customer stepped into the shop. An old archivist was looking for cloth for bookbinding. As they talked, he noticed how the boy calculated in his head and named wares in several tongues. He asked whether Tillot would like to learn to read. The boy said yes. That simple question rerouted his destiny.
The old man became a father to him, taught him all he knew, and opened up the darkest recesses of the archives. Tillot trusted him without reservation.
After his mentor's death, while sorting through his belongings, Tillot came upon a diary. There he read how his teacher had once met a soulthief, a desperate man seeking release from the bondage of a contract. He had promised to help, but then betrayed him by turning him over to the Inquisition for a promotion. That soulthief was executed.
Tillot's world crumbled. His faith in his teacher, and in the Order by extension, turned to dust. He stayed on at the Forge, but a hollowness took root inside him.
Tillot searched for a new purpose. One day, while sifting through dusty parchments in a far corner of the archive, he stumbled upon records concerning the dissolution of demonic contracts. There were fragments, hints, and marginal notes, and they seized his attention completely.
Soon he noticed a pattern. For a century and a half, reports had been surfacing from across the realm about priests of death who stole souls neatly, without cruelty, and sometimes even with a trace of compassion for the dying. No one had ever seen their faces, but the handwriting was always the same. Tillot cross‑referenced dates, places, and details, and realised that it was one person. Someone who had been at work for a hundred and fifty years, never been caught, and never lost their mind. And he resolved to find them.

Тиллот Бонне
Человек, 31 год, архивариус среднего звена "Кузницы" (внутреннего отдела ордена "Молот Вдов"), ок 187 см, 69-70 кг, тощий и нескладный

Тиллот родился в семье торговца тканями — в тесной лавке. Отец возил шёлк с юга, мать растила детей и вела счета. Детство было бедным, но тёплым — до тех пор, пока сестра Линна не слегла с лихорадкой. Ей было двенадцать. Лекарь лишь развёл руками, и Тиллот сидел у её постели до самого конца, и ничего не мог изменить.
Однажды в лавку заглянул необычный покупатель. Старый архивариус искал ткань для переплёта. За разговором он заметил, как мальчик считает в уме и называет товары на нескольких языках. «Хочешь научиться читать?» — спросил он. Тиллот согласился. Этот простой вопрос перекроил его судьбу.
Старик заменил ему отца, научил всему, что знал сам, открыл самые тёмные уголки архивов. Тиллот верил ему безоговорочно.
После смерти наставника, перебирая его вещи, Тиллот наткнулся на дневник. Там он прочитал, как учитель однажды встретил кражника — отчаявшегося человека, ищущего освобождения от рабства контракта. Он пообещал помочь. А затем предал — сдал инквизиции за повышение. Тот кражник был казнён.
Мир Тиллота рухнул. Вера в учителя, а следом и в орден, рассыпалась в прах. Он остался в «Кузнице», но внутри поселилась пустота.
Тиллот искал новый смысл и однажды, перебирая пыльные пергаменты в дальнем углу архива, наткнулся на записи о расторжении демонических контрактов. Обрывки, намёки, пометки на полях, полностью захватившие его внимание.
Вскоре он заметил закономерность: на протяжении полутора столетий в разных концах страны появлялись отчёты о жрецах смерти, которые крали души аккуратно, без жестокости, — иной раз с тенью сочувствия к умирающим. Лиц никто не видел, но почерк был один. Тиллот сопоставил даты, места, детали и понял: это один человек. Кто-то, кто работал полтора века, ни разу не попался и не сошёл с ума. И мужчина решил для себя найти его.

#хоккеисты@garleeck
#современный@garleeck
#ярослав@garleeck
#прайд
#pridemonth

Они не рождаются и не умирают по-настоящему. Каждый — осколок плоти Демона Ночи, вылупившегося из разбитой луны и запечатанного высшими расами в недрах Ада. Демоны не стремятся его освободить. Их устраивает роль паразитов: красть души, пировать на чужих страданиях.

Убить демона почти невозможно. Только артефактом из металла «слёзы», на освящённой земле или ценой собственной жизни. Даже убитый, он возвращается к спящему прародителю и однажды возрождается снова.

Общая черта всех демонов — окраска. Их крылья, кожа, чешуя переливаются как у бабочек: тёмно-синий, пурпурный, чёрный, багровый. Узоры-глазки, серебристая пыльца, которая остаётся на пальцах. Поэтому в мире Изнанки мотыльки и бабочки считаются нечистью. Их появление — дурной знак.

Она огромна — более двух метров. Тяжеловесная, звериная мощь. Кожа ярко-зелёная, будто светящаяся изнутри. Ноги — львиные лапы с острыми когтями. Руки — орлиные лапы, жёлтые, чешуйчатые.
Тисифона похотлива: ей нужно чувствовать чужую волю, придавленную её собственной. Хитра — не умна, но чутьём зверя знает, что силой ей не взять. Жадная и всегда голодная. Души, которые приносят ей кражники, никогда не насыщают её. Она требует ещё, больше, быстрее. По меркам демонов она не сильна, потому ищет слабых: отчаявшихся, умирающих, тех, у кого нет выбора.

Она спасла его не из жалости. Она увидела умирающего полуэльфа-изгоя — умелого, обучаемого, и главное — никто не хватится, если он пропадёт. Она поставила условие: жизнь в обмен на службу. Агтур выбрал жизнь.
Теперь она живёт в его голове. Не постоянно, иногда замолкает на недели. Но возвращается шёпотом, смешком, внезапной болью в клейме. Тисифона не привязана к нему. Он для неё — инструмент. Удобный, послушный, умелый. Она не бросит его, пока он не сломается или не умрёт.

Запах. Тонкий, сладковатый, почти неуловимый — примешивался к прелой листве и грибной гнили. Душа. Не запертая в теле, но ещё и не ушедшая в Поток. Тлеющая свеча, которую вот-вот задует.

Агтур свернул с направления и пошёл на запах.

Он нашёл его у старого дуба, среди корней, поросших мхом. Мужчина. Лет сорока, коренастый, с грубыми руками охотника. Рядом валялся ржавый нож и сломанный арбалет. В стороне, метрах в десяти, лежал кабан — огромный, чёрный, с торчащим из бока болтом. Сдох, но дрался насмерть.

Охотник был в крови. Рваная рана в боку, под ребрами — клык прошёл насквозь, пробил лёгкое. Мужчина дышал, но всхлипывал, и с каждым вдохом из раны пузырилась розовая пена.

Агтур опустился на корточки. Посох поставил рядом, почти воткнув в землю.

— Не двигайся, — сказал он шёпотом. — Всё равно не поможет.

Охотник попытался открыть глаза. Сквозь плёнку умирающего сознания он видел только тёмный силуэт и странный посох.

— Воды… — прохрипел охотник.

Агтур молчал. Воды у него не было. Да и не в воде было дело.

Он положил ладонь на лоб мужчины. Тот не сопротивлялся — сил не было.

— У тебя есть семья? — спросил Агтур. Голос звучал ровно, почти безразлично. Но кончики пальцев подрагивали.

— Жена… дети… — выдохнул охотник. — В деревне…

— Они не узнают. Ты просто не вернулся. Кабан. Несчастный случай.

Агтур наклонился ближе. Глаза охотника закатились — он терял сознание. Лёгкое захлёбывалось кровью. Ещё несколько минут — и он умрёт сам, без всякого ритуала. Душа уйдёт в Поток. Переродится. Забудет.

А может, не уйдёт. Может, застрянет в этом лесу, в этом теле, под корнями дуба, и станет призраком. Агтур видел таких. Ни живы, ни мертвы. Никому не нужны.

— Прости, — сказал он очень тихо, почти беззвучно. Обращался ли он к охотнику, к его душе или к самому себе — непонятно.
Он начал читать.

Слова были старыми, выученными наизусть в ту ночь, когда Тисифона вытащила его с той стороны. Они не утешали, не обещали, не молили. Они просто открывали дверь.

Душа выскользнула из тела через приоткрытые губы охотника — полупрозрачный дымок, сладкий, почти приторный. Агтур поймал её на ладонь, не дав рассеяться. Второй рукой он вынул из-за пазухи амулет — маленький сосуд-портал, холодный, как лёд.
Он запечатал душу.

Одним движением. Без лишних жестов. Всё правильно, всё по ритуалу. Тисифона получит своё.

Агтур закрыл глаза охотнику. Сложил ему руки на груди. Вытер кровь с его лица своим рукавом.
Потом встал, опираясь на посох.

— Мог бы не мучить его разговором, — шепнул кто-то внутри. Тисифона? Его собственная совесть? Агтур не ответил.

Он развернулся и пошёл дальше в лес. Посох оставлял за ним неглубокие следы — чёрные точки на влажной земле.

Он не оглянулся.
Охотнику это уже не помогло бы.

— Ты серьёзно? — Арчи дрыгнул ногой, чуть не скинув с кровати их единственную лампу. — Футболкой?! Дуэйн, я боец, меня в восьми переулках знают как Арчи-Кирпич, а ты меня…

— Связываю, — невозмутимо закончил Дуэйн, аккуратно затягивая узел. — Арчи-Кирпич, который боится пауков и плачет над рекламой корма для животных.

— Слабо, — хрипит Арчи, дёргаясь. — Я ща как рвану, порву к ебеням.

— Порви, mon cher (мой дорогой), — шепчет вампир, скользя губами ниже по груди. — Exactement (точно). Tu vois? (Видишь?)

Арчи молчит. Не рвёт. Потому что, блядь, нравится ему это — лежать беспомощным под холодным любовником.

— Ты специально майку мою самую драную взял, — выдыхает он, кося глазом вниз. — Штоб я жалел, да?

— Mais oui (ну да), угадал, — выдыхает Дуэйн ему в живот. — Tu sais bien (ты же хорошо знаешь).

Пальцы вампира блуждают по прессу Арчи — медленно, мучительно, никуда не спеша. Арчи выгибается, пытается достать до него бедром, коленом, хоть чем-то. Не может. Только воздух хватает ртом.

— Ненавижу тебя, — хрипит он в потолок. — Бога ненавижу, который послал мне тебя, такого…

— Tu mens (ты врёшь), — улыбается Дуэйн. — Tu mens si joliment (ты врёшь так красиво). — И спускается ниже.

Арчи чувствует холодное дыхание на внутренней стороне бедра. Арчи дёргается, хочет ответить на ласку, но руки за спиной не пускают — только сжимает и разжимает кулаки.

— Освободи, — шепчет Арчи. Голос сел до сипоты, как будто он десять раундов отмолотил. — Освободи руки, Дуэйн.

— Pas si vite, mon ami (не так быстро, мой друг), — тихо отвечает Дуэйн. — Не дождёшься.

А потом его губы касаются головки, и Арчи забывает, как дышать. Он выгибается дугой, и единственное, что он может, — это смотреть в потолок, слушать собственное сердце и чувствовать, как этот проклятый вампир медленно, со знанием дела, утаскивает его в ад.

— Дуэйн, бля, — сипит Арчи, запрокидывая голову. — Дуэйн, я ща…

— Chut (тсс), — слышит он снизу. Голос мягкий, опасный. — Chut, doucement (тсс, потише). Я ещё даже не начинал.

Майка трещит по швам, но не рвётся. Узел держит. И Арчи сдаётся — закрывает глаза, откидывает голову на подушку и просто стонет. Громко. На весь их проклятый район.

Утро. Питтсбург.

Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивалось солнце - такое яркое, будто само радовалось вчерашней победе. Оно нарезало комнату на тонкие золотистые ломтики, в которых лениво кружилась пыль.

Эля проснулась первой.

Это было её особое умение — просыпаться раньше всего мира. Она лежала с открытыми глазами, привыкая к знакомому с детства бардаку. Вчерашняя открытая бутылка шампанского на тумбочке. Два бокала с высохшими следами на донышке. Майка Жени, брошенная на спинку стула. А сама квартира пахла триумфом и чем-то неуловимо юным.

Им было что праздновать. Второй сезон - и сразу Кубок!
Эля осторожно повернула голову. Шею приятно стягивало от того, что полночи она проспала в неудобной позе - поверх его тяжелой руки. Рука Жени лежала поперёк её плеч, смыкаясь где-то возле ключиц. Это было похоже на замок, сложенный из мышц, сухожилий и тихой заботы.
Она была маленькой. Всегда знала это, но рядом с ним разница становилась почти гротескной: её тёмная, компактная, вся будто спрессованная в пружину фигурка и его — длинная, широкая в кости, с руками, которым тесно в дверных проёмах.
Дышал он ровно, с лёгким присвистом. Сопел совсем по-детски.

Солнце тем временем добралось до подушки. Лучи упали на щёки Жени - на его русые брови, на длинные ресницы, и на россыпь веснушек. Летом их становилось так много, что даже локти становились пятнистыми.
Она потянулась к телефону на тумбочке. Стараясь не выскользнуть из захвата, нашарила холодный корпус, отключила звук.

Щёлк!

Эля чуть приподнялась на локте, насколько позволяли его объятия. Лучший ракурс получился сам собой: её стриженые каштановые волосы рассыпались по его предплечью. Их головы почти касались. Но её голова - маленькая, с поджатыми губами - едва виднелась из-за его огромного плеча и бицепса, спящего в полном расслаблении. Женя же возвышался на подушке целой скалой.
Эля улыбнулась в экран. Карие глаза сузились в привычные тёплые щёлочки. Она любила это чувство - когда утро уже наступило, а Женя еще не проснулся, и можно украсть несколько минут только для себя.

Она открыла чат с Винсентом.
Эля быстро набрала:
«Победитель спит. Территория захвачена» — и прикрепила только что сделанное фото.
Через три секунды Винсент ответил гифкой с медведем. Потом написал:
«Когда свадьба?»
Эля не ответила. Отложила телефон и очень осторожно, кончиком носа, ткнулась в плечо Жени. Пахло вином и почему-то чуть-чуть корицей.

Рука на её плечах сжалась крепче - во сне, рефлекторно. Где-то над ухом раздалось сонное бормотание:
— Эль... не уходи... там ещё третий период...

Она тихо засмеялась, чувствуя, как вибрация смеха тонет в его теле.
— Спи, чемпион, — шепнула она. — Третий период мы уже выиграли.